12 декабря 2013
Евгения Тропп
ONLY «Ю»

«Ю». О. Мухина.
Небольшой драматический театр.
Режиссер Лев Эренбург, художник Валерий Полуновский.

Первый абзац можно было написать еще до спектакля. Лев Эренбург впервые изменил классике и взялся за современную пьесу, причем, выбрал импрессионистский текст, казалось бы, ни в чем не соответствующий художественному методу НДТ, чуждый гротескному миру этого театра, где низкое и высокое ежесекундно сопрягаются, перманентно меняются местами и только в таком неостановимом «оборачивании» одного другим и могут существовать.
Читать далее …

Пьесу Ольги Мухиной «Ю», написанную в 1996 году, ставили и время от времени продолжают ставить, но мне только однажды (и давно) довелось видеть ее на сцене. Осталось ощущение душистой милоты и только. Сейчас при чтении возникли впечатления другие: обнаружился умный юмор, веселый абсурд и вполне мастерский монтаж аттракционов. Все это Эренбургу подходит. А в том, что малейший привкус сладкой милоты на сцене будет вытравлен безжалостно, никто и не сомневался. Пьесу не только лишили сладости, с ней вообще много чего сделали: и сократили, и переписали, и досочинили отношения между героями, и уточнили время действия, и так далее, и так далее. Интересно, что «Ю» выдержала такие испытания и отдала спектаклю лучшее, что в ней есть. Прежде всего, осталась завороженность героев любовью, только мухинский «маленький любеночек» (не очень смирный, скорее летучий и прыгучий) вырос у эренбурговских персонажей до огромной любовищи (естественно, рифмующейся с кровищей). Суицидальные попытки и покушения на убийства есть и в пьесе, но неудачные и, в общем-то, нелепые и забавные. В спектакле смертей не перечесть (а их нелепость сохраняется, даже преумножается!). Травятся газом и таблетками, режут вены, падают с крыши, стреляют друг в друга и в себя, намеренно и случайно… Всех, кто не совсем погиб во время действия, добивают током в общей мизансцене перед выходом на поклоны: мигающая огоньками новогодняя гирлянда, опущенная героиней Ольги Альбановой в кастрюлю с водой, становится серийной убийцей. Очень смешно, честное слово.

Время у Оли Мухиной не важно, оно абстрактно, а место названо точно — это Москва. У Льва Эренбурга важным стало именно время — эпоха его собственной молодости. Судя по костюмам персонажей и по мелодиям, несущимся из радиоприемника, на сцене 1970-е годы; какие-то детали, может быть, взяты из 60-х, какие-то (песни немецкой группы «Чингисхан», например) — из ранних 80-х. Все происходит на кухне московской коммуналки, в которой слева стоит облезлая плита, справа — ванна, отгороженная мятой занавеской, а в центре — конечно, стол, за которым непрерывно выпивают. Низко висящий штанкет используется как вешалка для всяческих вещей — велосипед соседствует с пальто, а на самом видном месте прицеплен стульчак (уборная, предполагающаяся за дверью, то и дело сигнализирует о своем функционировании звуком сливаемой воды). По верху штанкета «едут» белые картонные плоские троллейбусы, машины и грузовики, также вырезан из картона силуэт памятника Минину и Пожарскому. На дальнем штанкете — красные башни Кремля со звездами, а на том, что висит высоко над авансценой, видна часть лозунга: СКОМУ НАРО (такие огромные буквы венчали, как мы все помним, крыши зданий не только в Москве). Под надписью мается, страдает, плачет и хохочет тот самый СКИЙ НАРО(Д).

…В начале спектакля в темноте зазвучала проникновенная фортепьянная музыка, «Элегия» Рахманинова, но ее тут же заглушил шум воды, обрушившейся в унитаз из сливного бачка, а потом из-за дверей сортира, разматывая за собой туалетную бумагу, выбралось бормочущее, ругающееся себе под нос, закутанное в какое-то тряпье, обмотанное теплыми вязаными платками существо в спущенных толстых рейтузах и зашаркало через всю площадку к якобы звонившему телефонному аппарату на стене. Аппарат оказался выключенным (вилка болталась на проводе), а существо — красавицей Хельгой Филипповой, играющей в спектакле безымянную Женщину, соседку по коммуналке, которую никто из персонажей не видит. (Она появилась вместо двух фантастических старушек, вычеркнутых из пьесы.) И вот когда эта старушонка, пытаясь смотать туалетную бумагу обратно в рулон, стала «пускать» ее волнами, как ленту — аксессуар художественной гимнастики, стало как-то спокойно на душе: фирменный эренбурговский гротеск никуда не делся, все в порядке. Так дальше и покатилось действие: обыденные, грубые, жалкие деяния героев становились лихими сценическими трюками и потом превращались в мгновения поэзии, то есть поэзия высекалась из самого низменного и дурацкого, что присуще человеку. Звук трубы гениального Тимофея Докшицера («Сентиментальный вальс» Чайковского) летел над зачуханной, скудной жизнью, оплакивая и возвышая нелепых персонажей, вечно пьяных от вина и водки, слез и истерического смеха, любви и ревности.

Актеры НДТ, как всегда, занимаются глубоким и бесстрашным анализом психофизиологии своих героев, причем, чем мучительнее и тяжелее (и душевно, и физически) страдают персонажи, тем более легко и искусно, как опытные эквилибристы, работают исполнители. В спектакле заняты «старики» труппы, а также трое молодых актеров, знакомых по «Преступлению и наказанию». Ощущение такое, что оголенный провод с электричеством к ним всем подвели не в финале, а перед началом спектакля — так много в них энергии, так насыщены они желанием высказаться, поведать об этих несчастных, смешных, трогательных чудаках, от всей широкой души мучающих друг друга.

Отчасти опираясь на пьесу, отчасти — на собственную фантазию, создатели спектакля собрали героев в неразрешимые любовные треугольники. Некоторые из них сложились давно. Так, добрая, хлопотливая и одновременно совершенно неустроенная, заполошная Елизавета Сергеевна (Ольга Альбанова) живет со своим мужем, контуженным на войне Степаном Ивановичем (Сергей Уманов), любит его, потому что жалеет и привыкла, потому что только она одна умеет унимать его пьяные закидоны и отгонять глюки. А сердце ее лежит к инвалиду на костылях по фамилии Барсуков (Кирилл Семин), да и он, видно, не первое десятилетие к ней неравнодушен! И вот Степан страдает и сходит с ума от ревности, Барсукова тянет как магнитом к Елизавете, а она меж ними мечется, борясь с собственной слабостью, обмирая от страха и надежды на невозможное счастье. «Господи, разве мы еще не все муки пережили?!» — вы бы слышали, с каким чувством из самой глубины нутра своего бабьего вопрошает Елизавета — Альбанова.

Сын Барсукова Коля (Андрей Бодренков), страдающий ДЦП, влюблен в младшую дочку Степана и Лизы Аню (Вера Тран), а она с детства любит Андрея (Евгений Карпов), не может забыть, как он ей косы заплетал. Теперь детство ее кончилось, и девушка, глядящая на мир мрачно, как Маша из «Чайки», то сама норовит выпить прямо из горлышка, то убирает за упившимся вусмерть возлюбленным (Андрей, уложенный на раскладушку, писается в хмельном сне, и Аня привычно берется за половую тряпку и подтирает лужу). У Андрея, поэта и романтика, записывающего пришедшие на ум стихотворные строки на манжете модной оранжевой рубашки, сложные отношения с подругой жизни Наташей Пироговой (Татьяна Колганова), но когда он погибает, случайно улетев с крыши, — как раз в тот момент, когда уже готов ответить на светлое чувство Анечки, — оплакивает его именно Пирогова (собственно, Аня падает с крыши вслед за любимым и оплакивать его не может). Это уже ближе к финалу, а начинается все в спектакле с того, что вернувшийся из армии десантник Дима, Анин жених (Александр Белоусов), внезапно и непоправимо впадает в роман с Сестрой своей невесты, и их уносит из дома в открытое море Москвы, где вместо лодки они катаются на трамвае. Вернувшись с долгой прогулки, размазывая по лицу слезы и тушь, Сестра — Татьяна Рябоконь как доказательство своей верности бросает вверх десятки трамвайных билетиков, и они падают на пол, как листья с березы. А рядом неизбывно страдает оставленный муж Сестры — московский стиляга, гитарист и сердцеед Сева (Вадим Сквирский). Мучается Сева, например, так: предварительно надев противогаз, в отместку всему неверному женскому полу он принуждает к соитию на кухонном столе совершенно растерявшуюся Пирогову. «лЮблЮ!» — протянув руки к залу, вопит Пирогова — Колганова. Любовь тотальна. Даже никому не нужная, полусумасшедшая от одиночества Женщина Хельги Филипповой, как выясняется в финале, продолжает любить сбитого на войне летчика Витю… «Ю», only «Ю».

Нет никакой возможности с одного раза запомнить все, что творится в плотно застроенном, туго сплетенном спектакле; нет никакой возможности все это записать. Кроме того, не хочется читателю заранее ломать кайф — пусть пойдет и увидит сам. Одно скажу: есть сценические находки, которые, несомненно, пополнят коллекцию шедевров НДТ, куда входят, скажем, полет Аделы — Рябоконь на надутом, как воздушный шарик, презервативе («В Мадрид! В Мадрид!») или штопка Бубновым — Константином Шелестуном разбитой брови Луки — В. Сквирского («На дне»). Среди новых бриллиантов — сцена прощания Пироговой с прахом Андрея. Вывернув конфорки газовой плиты, героиня Колгановой собирается отравиться, но появившаяся из сортира бабуся — Филиппова, учуяв неприятный запах, обнаруживает полуживую Наташу и спасает ей жизнь, попутно деловито собирая в совок и рассыпавшийся из урны прах, и упавший на пол отрезанный от рубашки оранжевый манжет с последним стихотворением Андрея… Потом она этот совок вытряхивает. Надо ли уточнять, в каких водах обрел вечный покой наш поэт? Струи Леты, реки забвения, в спектакле Небольшого драматического театра журчат, конечно, в фановой трубе.

Постскриптум. ONLY «Э».

По причинам, как говорится, от редакции независящим, мы не поздравили вовремя Льва Борисовича Эренбурга с его шестидесятилетием, которое он отметил месяц назад, 10 ноября. С удовольствием делаем это теперь, поздравляя еще и с совершившейся премьерой, и желаем творить без устали, как only Э (only ЭЛБ) может и умеет! С »Ю»билеем, Лев Борисович!

Лилия Шитенбург, «Город 812»
Воспитание переизбытка чувств
«Ю» Льва Эренбурга в НДТ

Лет пятнадцать назад, когда пьеса Ольги Мухиной только появилась, персонажи ее казались «то ли москвичами, то ли марсианами», а сам текст – прелестным импрессионистским щебетом, разглядеть фабулу в котором было решительно невозможно. Какой-то абстрактный Степан Иванович, какая-то Пирогова, Сестра, Муж Сестры и так далее. Никаких характеристик (разве что «он похож на героя»), ничего определенного, все клянутся в любви к Москве, кто-то в кого-то влюблен, кто-то другой кого-то ревнует, пару раз упомянуты выстрелы, а также красивые женщины, летающие по воздуху шпроты, война и пропавшие оранжевые чашки. Ой.
Читать далее …

Текст, впрочем, и впрямь превосходный. «Шел по улице и думал, что сейчас умру, если не выпью. – Так выпили? – Пришлось, чтобы не умереть». А все почему? От переизбытка чувств. И мысли о смерти, и необходимость немедленно выпить – все от них. Герои пьесы Мухиной существуют, ежеминутно захлебываясь от странного восторга (ничуть не слащавого при этом). Объяснить их поэтическую экзальтацию – это уже дело режиссера, оправдать ее – дело актеров. Когда стало известно, что Лев Эренбург ставит у себя в НДТ «Ю», выбор пьесы показался удивительным: нежный мухинский импрессионизм с густым эренбурговским натурализмом сочетались мало. Однако премьера дала исчерпывающие ответы на все вопросы. Поток сознания дивной барышни (а текст пьесы дает именно такое представление о драматурге) в спектакле Эренбурга оказался грандиозным русским романом. Возможно – многотомным.
Словесного текста стало куда меньше, объем повествования обеспечивается плотностью сценического действия, головокружительной роскошью непрерывной цепочки актерских гэгов, остроумных, беспощадно точных и волшебно нежных. Лучшие из них вырастают постепенно в «балетные» номера, гротескные и лирические одновременно (как дивное соло одинокой «старухи», превратившей шлейф из туалетной бумаги в чистую поэзию). «Человечество, — сказано в пьесе, — танцует с незапамятных времен».
Что значит «какой-то Степан Иванович», непонятная Пирогова и непредставимый Дмитрий?! Ничего подобного! Это такие люди. Очень конкретные. Каждый – со своей подробнейшей биографией и историей, связанный с другими персонажами давними родственными, дружескими и прочими связями, тут есть и старые любовники, и давние соперники, и недавние враги, и преданные друзья, и тайные воздыхатели, и ревнивые супруги, и верные жены, и неверные, конечно, тоже. Тут разного рода «треугольников» куда больше, чем народу в квартире. Каждый персонаж вовлечен одновременно в несколько «опасных связей», и так уж выходит, что он (или она), с одной стороны, – кругом виноват, с другой – невинно страдает, а с третьей – непрочь выпить.
Степан Иванович – ветеран войны, человек с выдумкой, заначкой-чекушкой и пистолетом, и от того, как супруга его, Елизавета Сергеевна, терпеливо, последние бабьи силы собрав, смотрит на мужнино пьянство и больной кураж, ясно, что на войне Степан Иванович был героем, ранен был тяжело и погребен заживо, а сама Елизавета Сергеевна служила сестричкой в медсанбате, так и познакомились. А еще до войны, девушкой, она собиралась замуж за соседа нынешнего, Барсукова, да не дождалась его, а он вот, вернулся и горюет. Инвалид, здоровья никакого. А первой любви верен, и иногда по-сеседски заходит — проведать, полюбоваться и укорить исподволь, не без того. Это Елизавета Сергеевна тоже терпит. То, чего Елизавета Сергеевна стерпеть и вынести не в силах, природой еще не придумано. У Елизаветы Сергеевны есть дочь Аня, в которую мучительно влюблен сын Барсукова Николай, кругом несчастный и очень больной юноша в шапочке-петушке. Аня привела в дом своего жениха, крайне романтичного Дмитрия, по какому случаю и накрыт был стол. Однако Аня с детства влюблена в соседа Андрея, поэта и мечтателя, заплетавшего ей когда-то косички, но у того, разумеется, уже есть жена – вот как раз та самая Пирогова, и что-то у них с женой все не слава богу, и наверное отчасти потому, что прекрасная Пирогова тайно любит доктора Севу, мужа Сестры (аниной старшей сестры), которую так и называют Сестрой. Сева же в свою очередь страшно страдает, поскольку Сестра к нему заметно охладела и вообще переключилась на молодых мужчин, и как раз жертвой ее рокового влечения и пал анин любвеобильный жених Дмитрий. И вот, спрашивается, как при таких-то страстях, при таком неистовстве любви не быть смертоубийствам?! А ведь это только экспозиция.
Откуда все это известно? В тексте пьесы, акварельном и прихотливом, о местных кровавых драмах сказано совсем немного. «Роман жизни» воспроизведен с помощью мизансцен, актерских оценок, конфликта между текстом и подтекстом, то есть – исключительно средствами театра. Думаешь ведь иной раз – совсем нынешний театр стал банкротом. Ан нет, есть еще средства. Замечательные эренбурговские актеры образуют именно что ансамбль – и дело тут даже не в «слаженности»: просто о каждом персонаже мы узнаем не столько от него самого, сколько от отношения к нему партнеров.
«А чего это у вас кухня кровью забрызгана? – Это Сева вчера вены вскрывал!» Квадратных метров-то в московской коммуналке не очень много. Приходится как-то приспосабливаться – потому что и любовное свидание, и семейный скандал, и соседское чаепитие, и неожиданое горькое прозрение (и как следствие – суицид) – все требует пространства. Причем все – одновременно. Ну нету его, пространства, и взять негде. Поэтому одна женщина предполагает, что в ванной – то ли огурцы, то ли белье замочено, другая – что туда каким-то образом можно пристроить хорошее пальто, а место занято – поскольку там, за занавесочкой, римским патрицием со вскрытыми венами как раз богу душу отдает очередной обманутый муж. Равнодушных, как говорится, нет.
Любовь в спектакле – это одновременно и хаос, и гармония. С одной стороны – тут режут вены, падают с крыши, неоднократно пытаются застрелиться или отравиться, а с другой – решительно и умело спешат на помощь, укутывают, обнимают, оплакивают, откачивают, заботятся, в общем. Нет никого, кого бы кто-нибудь да не любил. От этого здесь и гибнут.
Но если случиться все-таки жить – то тоже от этого.

11 декабря 2013
Екатерина Омецинская
О любви, какой уже не будет никогда

В премьерном спектакле «Ю» Небольшой драматический театр выказывает большую симпатию по отношению к людям эпохи застоя.
Читать далее …

«Ю» – «пьесу с картинками» Ольги Мухиной (автор сама иллюстрирует свои драмы) – ставить непросто. Она сложна, но не психологическими лабиринтами, а их отсутствием – герои перебрасываются репликами, редко переходящими в осмысленные диалоги. Из конкретики есть только указание на возраст героев и город, где дело происходит. Всё остальное должен додумывать постановщик – суть, отношения, характеры, даже время.

Режиссёр Лев Эренбург и художник Валерий Полуновский воплотили в сценические реалии первую ремарку пьесы: про белые авто и троллейбусы, про застывших над Москвой Пушкина, Гоголя, Маяковского, про Кремль, красный цвет которого неоспорим. Лишь они, сделанные из фанеры и закреплённые над сценой на штанкете, взяты из текста безоговорочно. В остальном Эренбург рисует свою историю – аналог зоринской коммунальной саги «Покровские ворота». Но с поправками: жильцы коммуналки и времена – иные (в НДТ это 70-е годы прошлого века), да и ретростиль тяготеет к жестокому реализму со свойственными постановкам Эренбурга физиологическими подробностями. Кровь здесь всегда кровь, первая помощь пациенту соответствует стандарту, а опьянение «33-м» портвейном до отвращения натурально…

Оценивать в этом спектакле актёрскую работу кого-то одного невозможно. Тут все гениально играют не людей – судьбы, предопределённые брезентовыми раскладушками, цинковыми вёдрами, пластмассовыми хлебницами, деревянными стремянками, крашеными стульями, личными электросчётчиками и молчаливым телефоном. Мужчины женаты не на тех, кого любят, а женщины любят мужчин, женатых на тех, кто любит их без памяти. Добрая половина «коммунальщиков» – монстры, списанные с картин братьев Остаде: калеки, инвалиды войны и детства, не умные и не очень красивые. Они вздрагивают во сне при слове «любовь», марают зелёной краской брусчатку Красной площади, режут вены, травятся газом, прыгают с крыши, спят с проститутками, мстят за измены, стреляют в соперников и пытаются стрелять в себя. Здесь всё делают от души, никто не притворяется, не прячется за улыбки вежливости. Когда от беспредельного отчаяния индивидууму хочется разбить о собственную голову табурет, табурет разлетается на части. В минуты экстаза здесь возникает салют, а когда накал отчаяния принимает массовый характер, напряжения в ёлочной гирлянде хватает на всех. «В общем, все умерли» (хотя и декларируется, что «умрём» – чужая философия»)…

Для тех, кто понимает и принимает реализм Эренбурга, действие яснее ясного. Для тех, кто не приемлет способ существования героев, на сцене разыгран ребус. Ключи к разгадке-смыслу у всех на виду и слуху: в портале сцены постоянно виднеется часть типичного лозунга – «скому наро» (додумать остальную часть прославления людям из советского прошлого – проще некуда), любовные коллизии героев сопровождают звуки «Элегии» Рахманинова, а на поклонах вдруг откровенным уже намёком возникает платтерсовская Only you… Ба! Спектакль-то был о любви, да ещё и о такой, которой не страшны общий туалет, треники с пузырями на коленях, отсутствие освежителей воздуха, денег и дамских чулок с лайкрой. О любви, не обременённой кредитами и налогом на недвижимость, о любви, не знающей временных границ, о любви, которая полна верности и долга, о любви, которая лишь одна, – всё. «Девушки, идите к нам, мы вас будем целовать!» Какой ты был, оказывается, счастливый, советский народ…

01 марта 2014
Алла Игнатенко, MUSECUBE
Ты да я, да мы с тобой
Ты да я, да мы с тобой
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Анна Ахматова
Читать далее …
25 февраля на малой сцене Балтийского дома состоялся премьерный спектакль Небольшого драматического театра «Ю» по пьесе Ольги Мухиной. Вероятно, мало кто из нас бывал на спектакле с таким коротким названием. Стоит сразу перевести, что это означает «ты» или «вы» на английском. Режиссером спектакля выступил Лев Борисович Эренбург, который также является художественным руководителем театра.

О чем этот спектакль? О взаимоотношении людей, которые пытаются уживаться вместе в коммунальной квартире. Все они, как и мы, ищут счастья и хотят быть любимыми. В постановке «Ю» Вы увидите сильные женские характеры: во время войны эти женщины спасали раненых солдат: «Вы не обижайтесь, если что-то не так делаю – я первый день на войне», но и сейчас, в мирное время, «спасают» представителей сильного пола. Персонажи-мужчины в основном погружены в пьянство и воспоминания о былых сражениях. И у каждого своя житейская трагедия, такие мысли, как: «меня никто не любит, я одинок».

В спектакле «Ю» поднимается вопрос о взаимоотношении поколений – недаром один из пожилых героев цитирует А.С. Пушкина: «Тебе я место уступаю: мне время тлеть, тебе цвести». Им непросто понять друг друга: родители пережили войну, помнят страшные времена в истории своей Родины. А дети совсем другие, у них иные переживания и ценности. Но и свои проблемы: любви и нелюбви, дружбы и одиночества, свободы и отсутствия таковой. И одна из представителей «молодого поколения» говорит: «я рада, что детство мое закончилось». Так что и им не так уж легко, как кажется.

В постановке НДТ много музыки, да и какое русское застолье без песен – русских народных и патриотических, они в «Ю» тоже присутствуют. Возможно, в трагедии героев спектакля и проявляется широта души и неоднозначность мировоззрения русского человека. «Пить или не пить» — решают они, как и Веничка из «Москва-Петушки». И выбирают первый вариант, чтобы забыть ужасы войны и мирной жизни, «напиться и забыться». Ведь русский человек обычно пьет грустно, драматично, не в силах справиться с трудностями, но иногда все-таки выбирает чай. Так и здесь – чуть что, наливают чай.
Гармония мира не знает границ – сейчас
Мы будем пить чай.

И все же, несмотря на свою непростую жизнь, персонажи спектакля – неисправимые мечтатели, один из них даже восклицает: «Я чувствую – впереди светит солнце». И хотя данная постановка и была заявлена как трагикомедия, смешного в ней мало – гораздо больше грустного. Но все же происходящее на сцене не выглядит совсем беспросветным. Кажется, что у героев все еще может наладиться, и они обретут счастье, о котором мечтают. И научатся слышать друг друга.

Георгий Муа
https://vk.com/mua_culture?w=wall-43141603_3318

На сцене Небольшого Драматического Театра сыграли премьеру спектакля “Ю”. Современная пьеса Ольги Мухиной, в постановке художественного руководителя Льва Эренбурга, о людях, о людях вместе и о каждом по отдельности. Но как бы банально это не звучало, хотя, вечное вряд ли может быть банальным, красной нитью через постановку проходит тема любви.
Читать далее …

Обращение к современной прозе не случайно. В зале НДТ всегда много молодежи, которая жаждет новых форм и нового слова. Однако, время и место действа Ю далеки от современности. Перед зрителями советская коммунальная квартира. В ней живут люди разных поколений, и как обычно собираясь на кухне, они обсуждают все, от мелких деталей быта до ключевых вопросов мироздания. Эренбург не отошел от привычной этюдной манеры, и во многом гротескного повествования . Как раз такая подача материала, на мой взгляд, и делает НДТ совершенно самобытным театром, и позволяет привлекать так называемого “своего зрителя”. Но нельзя сказать, что неклассическая форма спектакля Ю подходит всем. Актеры много и часто кричат, иногда кричат истошно, пьют все, все друг друга в чем-то подозревают. Если учесть, что на сцене могут одновременно находиться алкоголик, суицидница, дцпэшник и безногий инвалид, то не удивительно, что находились зрители, неловко ерзающие в кресле. Первое действо действительно дает мало поводов для оптимизма, градус “несчастья” внутри квартиры зашкаливает. Перед нами нет ни одного счастливого персонажа. Но совсем унывать не дает едкий и классический юмор НДТ. “Живите честно” благословляет отец свою дочь и дает ей и ее ухажеру поцеловать красную бутафорскую звезду. “Вашей правдой только и подтереться” с такой фразой идет в уборную, ворчливая старуха со священной газетой Правда. Глядя, на эти моменты, чувствуется, насколько актуальный это спектакль. В нем легко угадываются современные отношения обывателей и власти.

Актеры Эренбурга совершенно точно могут носить гордое звание – труппа. Их сила в единстве. Всегда было мало театральных коллективов, где нет ярко выраженных актеров-лидеров, и успешные работы получаются, именно вследствие того, что труппа действует как единый организм. Это позволяет создать спектаклю свою атмосферу. В “Ю” это настроение несбыточных надежд. Словно соединяясь с чеховскими героями, герои пьесы Мухиной, признаются в любви Москве, как центру мира, как месту, где они должны быть счастливы. Словно герои Горького “На дне” они мечтают о чем-то большем, но погрязают в бытовухе и мелочных склоках. Во втором действе все отдано на откуп любви. Чаще безответной. Несвоевременность словно захватила все пространство. Здесь влюблены все, но нет никого, кого судьба соединила с любимыми. Комедия и трагедия взаимоотношений героев тут гораздо глубже, чем мгновенный переход от плача к смеху. Счастье эфемерно и мимолетно, счастлив будет каждый, но недолго, и даже Николай Барсуков, страдающий по сюжету ДЦП, безответно влюбленный в девушку Анну ( прекрасные роли Андрея Бодренкова и Веры Тран) будет зацелован некой Люсей, у которой на руках может забыть обо всем каждый.

Война закончилась. Но война друг с другом и внутри себя не закончится никогда, и герои спектакля не найдут покоя. Всем оставаться на своих местах. И думать. НДТ продолжает показывать невероятный по силе голод до изучения человеческой души. В конце спектакля герои, взявшись за руки получат мощнейший удар током ,и сотрясутся, как кажется во всеобщем экстазе, судя по продолжительной овации зала, они в этом не одиноки. Ю – это ты, Ю это Я.

Юлия Клейман
Приехали

Новый спектакль Льва Эренбурга в Небольшом драматическом театре поставлен по пьесе «Ю», написанной Ольгой Мухиной в 1996 году. Время действия – неопределенное, место действия – Москва. Сюжет этой словно сплетенной из воздуха пьесы едва просматривается сквозь абсурдные диалоги персонажей, будто застрявших в некоей вневременной поэтической действительности. Сценическая версия Эренбурга кажется сиквелом его же «Трех сестер»: мечта девушек – «В Москву! В Москву!» – сбылась. В остроумной сценографии Валерия Полуновского Москва явлена в виде штанкетов с плоскими фигурками – троллейбусами и памятниками, а еще – кремлевскими башнями в глубине сцены, на которых иногда ярко вспыхивают звезды. Основная же перекладина занята более близкими к реальности предметами – велосипедом, верхней одеждой, унитазный стульчаком. Потому что истинное место действия – это коммунальная квартира, точнее ее центр — кухня. Слева – плита, справа – ванна за шторкой, в центре – стол со стульями. Хлопают двери, бегают люди, раздается характерный звук сливаемой в уборной воды. Куда еще могли попасть чудаковатые Ирина, Маша, Ольга из последнего спектакля НДТ? Так и живут они – под другими, правда, именами – в той же разнузданности страстей, пьянстве, нищете и страданиях, которые сами себе приносят и без которых жизнь – не жизнь. Помнится, Вершинин предупреждал сестер: «Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней»…
Читать далее …

В самом финале спектакля «Ю» все персонажи – живые и мертвые – приходят разбирать ёлку. Чтобы освободить руки, Елизавета Сергеевна – Ольга Альбанова вешает электрическую гирлянду себе на шею, а потом садится и опускает ноги в освободившийся от елки таз. Красота этих движений – в их обыденности, в принадлежности именно нашему, во многих мелочах за десятилетия не изменившемуся, быту. Провод с разноцветными лампочками тут же замыкает, и тело женщины начинает содрогаться в конвульсиях. Пытаясь помочь, ее хватает за руку вбежавший на сцену Барсуков – Кирилл Сёмин, но, конечно, сам становиться жертвой электрической стихии. Далее все актеры по очереди соединяются в одну трясущуюся и извивающуюся от бегущего по ней тока цепочку. Эту сцену можно смело назвать эмблемой, квинтэссенцией всей постановки.

Немногочисленные реплики в спектакле звучат еще более абсурдно, чем в пьесе. Но не потому, что они подчиняются поэтической логике, как у драматурга, а потому что между ними придуманы целые эпизоды – цепочки физических действий, звенья которой логичны по отдельности, но становятся фантасмагорией при нанизывании «встык». Этюды, придуманные замечательными актерами НДТ (а такой труппой может похвастаться мало какой петербургский театр) на репетициях, составляют особый, внутренний сюжет спектаклей. Это всегда взрывная смесь достоверности и фантазии –  узнаваемого, часто вызывающего ностальгию, быта и шокирующих физиологических подробностей.

В спектакле «Ю» любовь в основном рифмуется со словом «кровь». Адюльтеры заканчиваются синяками, стрельбой, перерезанными венами. Так что когда Сестра приходит в ванную, руки ей случайно ополаскивают кровью – только что здесь ее муж Сева резал вены, и кровь не успели вылить из ведра. На кричащих, ползающих на коленях, трясущих скрюченными от недуга пальцами, угрожающих друг другу пистолетами, героев смотришь без неприязни, но на этот раз и без особого интереса. Здесь все до самозабвения любят «не тех», а, вернее, не всегда понимают, кого любят. Так, осознание приходит Пироговой (Татьяна Колганова), когда от Андрея остается только урна с пеплом. Нежно прижимая ее к себе, она открывает газ, садится у плиты и красит губы, чтобы быть для него красивой «там».  Разбитная Сестра – кажется, ни на минуту эта сексапильная дама в исполнении Марии Семёновой, не стоит на ногах твердо – влюбляется в своего мужа только когда он простреливает у нее на глазах свою руку. Нахлынувший порыв так силен, что она забывает у любовника свои алые трусы, которые, как и все предметы в этом спектакле, начинают свое отдельное трагикомическое путешествие из рук в руки.

Несмотря на всю их изобретательность, пожалуй, впервые приемы гротеска и гран-гиньоля, обычно столь тонко и всегда неожиданно используемые НДТ, в «Ю» кажутся избыточными, устаревшими, почти пародирующими сами себя. Но сквозь парад привычных аттракционов как ценный дистиллят по капле появляется подлинная, неразрывно связанная со страданием, нежность – такую умеют играть только в этом театре.

В каждой коммуналке есть неформальный лидер. В «Ю» — это Елизавета Сергеевна.  Кажется, актриса Ольга Альбанова никогда раньше не играла в театре возрастных ролей. Ее героинями всегда были женщины, казавшиеся молодыми и роскошными вопреки всем ударам судьбы – будь то Маша в «Трех сестрах», Сарра в спектакле «Ивановъ», Василиса в спектакле «На дне».  На этот раз – пожилая мать семейства в скучном салатово-сером увенчанном медалью костюме и зализанными назад седыми волосами. Серая мышь. Ан нет, стоит ей заговорить, и невольно думаешь: «Богиня!». Спокойно, как давно известную телепрограмму, наблюдает она истерику пьяного мужа Степана Ивановича (Сергей Уманов), упивающегося одним и тем же эпизодом Великой Отечественной. А потом с нежностью, но твердо (отработанный эпизод семейного ритуала!) ее завершает: «Ну всё, всё, откапываемся», подхватывая его под руки, как больного ребенка.

У нее, как выясняется, есть не только муж, но и давний возлюбленный – Барсуков. Барсуков носит красную шапочку-петушок и очки с толстыми стеклами на бельевой веревке, а еще ловко орудует костылями. Когда лишенный ноги Барсуков (Кирилл Сёмин) предлагает ей: «Давай убежим!», это звучит не только смешно, но и пронзительно. На заданный повторно вопрос Елизавета Сергеевна все с той же – очень простой, мягкой и усталой интонацией отвечает: «А давай!» И она действительно сбегает. Для того, чтобы уже через пару секунд вернуться к мужу. Его нет в данный момент в квартире, но его прекрасно представляют омерзительные коричневые штаны со шлейками, висящие тут же, на стене у плиты. Пожилая женщина нежно кладет в карман штанов жизненно необходимую ветерану таблеточку, а разодранную коленку целует, уговаривая: «Ну прости, прости» (мол, не успела зашить). Побег с безногим и любовь к пустым штанам – что лучше выразит парадоксальность русской женской души? Время и место значения не имеют.

СПБ ведомости
Выпуск  №
041  от  06.03.2014
Попытка вылепить снеговика
Проводы петербургской театральной зимы
Лилия ШИТЕНБУРГ

Нынешняя зима в драматическом театре была не слишком щедра на премьеры. Зато едва ли не каждый вышедший спектакль – из тех, что вообще заслуживали внимания, – утверждал «особый путь» причастного к его созданию театра, режиссера, избранного художественного (или антихудожественного) направления.
Читать далее …

Объяснение в любви

Бездомное и финансово крайне скудное положение Небольшого драматического театра Льва Эренбурга привело к тому, что его последнюю премьеру – «Ю» по пьесе Ольги Мухиной – успели пока сыграть всего несколько раз (на Малой сцене театра «Балтийский дом»). Это тем более занятно, что все чаще и настойчивее раздающиеся сейчас стоны о забвении отечественных театральных традиций, о необходимости «возврата к корням», о системе Станиславского (и тесно связанного с ней этюдного метода), о бесспорных некогда достижениях местной театральной школы, о внимательном отношении к русской классике – все это прямой дорогой ведет как раз в НДТ. Там и традиции, и школа, и классика, и этюды. По идее, Небольшой драматический давно уже должен был бы переехать в какое-нибудь солидное здание с колоннами.

«Русский психологический театр» в НДТ благородно балансирует на самой традиционной, исторически оправданной из его граней – классического натурализма (психологическая утонченность в сочетании с игрой на разрыв аорты – роскошный контраст). Этюдный метод – если он не вынуждает артистов к сентиментальному самолюбованию, к фетишизации личного опыта (а такое случается на петербургской сцене и особенно популярно среди очень молодых актеров) – дает дивные образцы национального характера и национальной судьбы во всем их разнообразии. На эренбурговских «Трех сестрах», «На дне», «Иванове», «Ю» удобно ловить шпионов – благо это занятие сейчас в моде: тот, кто не понимает, что происходит на сцене, почему Маша вот так накладывает Вершинину салатик или отчего это в «На дне» на сцене отовсюду торчат гвозди, не иначе как засланный казачок.

Впрочем, с новейшей «теорией официальной народности» спектакли НДТ не имеют, к счастью, ничего общего. Зато в «Ю» герои клянутся в любви к Москве. Там вообще только и делают, что объясняются в любви: молча или со страшным криком, прозрачными намеками вроде подаренных новых туфель – или взрезанных вен, романтическими букетами – или романтическими прыжками с крыши. На каждого из десяти человек, обитателей московской коммуналки, по две-три любовные истории (прошлая, настоящая, будущая, несбывшаяся, невозможная, запретная, вероятная).

Первый опыт обращения театра к современной пьесе никаких новых подходов к драматургическому материалу не обнаружил: с классическим ли сюжетом режиссер и его актеры имеют дело, с современным ли – «это все такие пустяки в сравнении со смертью и любовью». Эренбург успевает много рассказать о судьбах военного, послевоенного и вовсе мирного поколений – и все это не выходя за пределы коммунальной кухни. При этом «Ю» – это, разумеется, метафизический, надбытовой театр: недаром трагикомически страстные сцены то и дело незаметно перерастают в гротескные (но оттого ничуть не менее возвышенные) балетные эпизоды.

(…)

10 апреля 2014 
Полина Виноградова
Я не могу без тебя

Уже несколько месяцев как на малой сцене Театра-фестиваля «Балтийский дом» Лев Эренбург и возглавляемый им Небольшой драматический театр с неизменным аншлагом показывают свой премьерный спектакль «Ю» по пьесе Ольги Мухиной. Подробнее — в рецензии от VashDosug.ru.
Читать далее …

Однажды на своем творческом вечере писательница Людмила Улицкая говорила о том, что сейчас не принято дружить с соседями. Многие из нас даже не знают, как их зовут. Культура взаимопомощи, которая сегодня утрачена, проявлялась в мелочах (не выручите солью?) и умении найти нужную интонацию, чтобы утешить (не волнуйтесь вы, миленький, все будет хорошо!) чужого человека — соседа, с которым жизнь, так уж получилось, соединила общей парадной, а то и вовсе общей прихожей (и уборной). На общей кухне общие проблемы.
Нельзя сказать, что люди, выросшие в условиях советского общежития ностальгируют по тому времени: и Улицкую, и тем паче Эренбурга трудно заподозрить в идеализации прошлого и несуществующей больше страны. Они сожалеют разве что совсем немножко о том самом, быть может, главном чувстве нужности друг другу, которое ушло вместе с эпохой. Четкое понимание «Я не могу без тебя» — не просто поэтичные слова, но проза коммунальной жизни.
Герои спектакля «Ю» крепко связаны друг с другом судьбой ли, случаем, семейными узами — как гирлянда, которую они периодически зажигают. Если одна лампочка перегорит, и другие не засияют. Чтобы гореть, им надо любить. И они любят без разбора, жадно и отчаянно, трагически и смешно, нелепо и неловко. Перегорают по очереди.
Лев Эренбург создал коллективный портрет в интерьере послевоенной Москвы. Как всегда у него получился шарж — высмеивание пороков через преувеличение характерных черт. В той жизни все было карикатурно и убого, но казалось естественным (и правда, что тут такого: нет то газа, то воды). И артисты НДТ абсолютно естественны в предлагаемых обстоятельствах: никакой отстраненности и «четвертой стены». Было ощущение, что перед зрителями раскрылись створки времени и мы стали невольными свидетелями любви и быта поколения, которому сейчас за семьдесят. Они, увидев спектакль «Ю» — трагикомическое подобие реалити-шоу, наверняка, печально вздохнут: «Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в любовь». По сути, так самозабвенно больше ни во что кроме любви не верили. Буквы патриотических лозунгов поотваливались: над кухонькой как будто парит надпись КОМУ НАРУ, тускло светят красные звездочки на шпилях Кремля — как мечта о городе всеобщего благоденствия под названием Москва, рядом фигурка вождя с поднятой рукой, напоминающего советскому народу («кому нару»): «Работать надо, работать!» Дополняют картонную композицию символов великой державы троллейбусы и трамваи, пересекающие Москву своими рельсами и проводами, наполняющие ее звуками постоянного движения. В них люди, обманутые Москвой, ездят за пределы Садового кольца в поисках счастья («Уедем, Андрей!» — кричит юная Аня), которое в будущем, конечно, наступит, но пока все по-прежнему и тот же чайник на плите. Сидят двое в ванне, где он резал вены, и жуют счастливый билетик, чтобы желание сбылось.
Спектакль состоит из множества таких вот абсурдных моментов о любви и смерти. Жить никому не хочется, но надо. Любить не получается — и не надо. Но вопреки всему любится — против воли и разума, по зову сердца, из жалости, от одиночества и тоски. Любовь к ближнему не как болезнь — разлюблю и сердце успокоится — но необходимость. О такой любви сегодня забыли, о ней напоминают нам иногда писатели и режиссеры, которые жалеют новое поколение, не умеющее так любить. Лев Эренбург поставил спектакль для молодых. Вместе с теми, кому не пришлось вступать в пионеры, он подсмеивается над бытом советских граждан, но и оплакивает эти несостоявшиеся любови. И зрители смеются и плачут, смеются и плачут, смеются и плачут и сопереживают сквозь смех и слезы этим непутевым, в чем-то на нас похожим чудикам. Какие они наивные! Ах, мы сбежим от всех, любимый! Но знает ведь, что мужа не оставит в незашитых портках, без лекарств и без обеда. К тому же, с безногим далеко ли убежишь? А глупая девочка Аня с детства влюблена в соседа, который ей косы заплетал, любуется его морщинами, заслушивается стихами. А он в оранжевой рубашке, всегда в подпитии — богема… Зато какой страдалец! Русские женщины за такими богемными страдальцами в каторгу идут.
В этом спектакле собраны самые типичные характеры русских женщин. Надо уточнить, это важно — женщин, переживших войну. После того, как русские женщины дождались (или не дождались) своих героев они стали такими — беззаветно любящими того, кто рядом, пусть он инвалид или умом слегка тронутый, главное чтобы больше никуда не ушел, а если и ушел, то ненадолго, к Люсе за лаской, в магазин за водкой. Главное, чтобы вернулся. И мужички, инвалиды или умом слегка тронутые, возвращаются к своим женщинам — даже с того света возвращаются (трудно выговорить чего поэт наглотался: триметилбутан… Потому что это не любовь, но необходимость. Выстраданное понимание «Я не могу без тебя» звучит в унисон робкой надежде «Лишь бы не было войны». Лейтмотив послевоенных десятилетий Лев Эренбург уловил очень точно и своевременно. Сейчас, в 2014 году, вдруг стало понятно: не бывает, чтобы без войны. Но тогда (а мы же два с половиной часа подглядывали за жизнью тогдашних людей) казались очень важными новости о том, как прошло заседание ООН по вопросам разоружения. Кстати, старый приемник здесь играет отдельную роль: он включается в тот момент, когда все уже сказано, а молчать неудобно; трещит, но издает дивные звуки вальса Чайковского, песни Высоцкого и Анны Герман. Эти люди — дети той войны — все чуть-чуть шизофреники, слегка алкоголики, надоедают близким своей болезненной заботой. Здесь о любви кричат — на столе, когда Сева сзади в противогазе Пирогова неистово голосит «Люблю!»; пишут о ней на Красной площади — Коля с ДЦП взял из дома краску и начертал имя Аня; ради любви стреляют — выстрелы раздаются часто: в цель и мимо, случайно и намеренно; режут вены, разумеется, из-за любви — кто же на кухне режет вены? Хотя, согласна, здесь уютно; уступают мужа — соседке, сестру — жениху, супругу — Барсукову. «Ю» — история взаимных обменов на время или навсегда. В этом спектакле за любовь умирают и только во имя любви живут.
Как обычно вместо нежной сентиментальности Лев Эренбург предпочел жесткий натурализм. Он заставил героев истово любить друг друга, и сам их, в общем-то любит, несмотря на то, что иронично высмеивает трогательные чувства. Этот режиссер — известный мастер превращать трагедию в фарс. Он беспощадно сталкивает высокие идеалы и обыденность. Все его спектакли состоят из бытовых мелочей и философских метафор. Нет, не так, скорее, Лев Эренбург складывает философские метафоры из бытовых мелочей. Родина представляется огромной, как карта, изображенная на пачке «Беломора». Старуха, которую никто не замечает, непреднамеренно, заметьте, она ведь не злая эта старуха, просто несчастная, спускает в унитаз случайно рассыпанный горемычной женой прах поэта. Степан Иванович заедает водку хлебными мякишами под милую песенку «Добрый жук». Анечка подтирает лужу под пьяным вдребезги Андреем (обоссался, простите за грубость, поэт — ее демонический мужчина). Добрая фронтовая медсестра Елизавета Сергеевна знает, куда и когда вколоть обезбаливающее после неудавшийся попытки суицида — чтобы хотя бы временно так сильно не болела душа. Когда слабоумный Коля кричит «Люся!» (потаскушка, бывшая оперная певица), кажется, что буква Ю в названии, это и есть Люся — женщина, которая поет. Люся всех любит, и кого надо — приголубит.
«Всего один лишь только раз цветут сады в душе у нас, один лишь раз, один лишь раз!..» — разносится из радиоприемника голос всесоюзной любимицы. А завтра — Новый год.

СПбГБУК "Театр-студия "Небольшой драматический театр"

на сайте использованы фотографии Михаила Павловского, Марии Павловой, Галы Сидаш, Тимура Тургунова, Павла Юринова, Елены Дуболазовой, Ирины Тимофеевой, Евгения Карпова.

Яндекс.Метрика