Известия  | 17 сентября 2012, 17:55   |   Культура   |
Екатерина Омецинская
Достоевский оказался смешным
В новой постановке НДТ из «Преступления и наказания» убрали убийство

«Небольшой драматический театр» выпустил премьеру по роману Федора Достоевского «Преступление и наказание». Постановка Вадима Сквирского основана на этюдном материале прошлогоднего выпуска Льва Эренбурга, основателя НДТ. Немудрено, что и в самом спектакле рука мастера чувствуется во всем, а новое «Преступление» легко входит в репертуарную обойму театра-студии Эренбурга.
Читать далее …

На сцене — вечные строительные леса, как нельзя лучше отвечающие данной классиком характеристике летнего Петербурга: «всюду известка, леса, кирпич, пыль». Первой на фоне этих лесов появится лекторша, обделенная не только красотой, но и усредненностью здоровья. Ее пораженная талидомидной немощью коротенькая правая ручка судорожно сжимает томик Достоевского, в котором «синий чулок» искала, да не нашла истины и счастья. И оттого нынче она назначила себя главной обличительницей и развенчательницей классика.

— Миром правит не любовь и не Бог! — упрямо твердит она. — А эстетика!

И поначалу указанное на программке назначение спектакля-лекции о достоевщине «для споспешествования как-нибудь всему человечеству» кажется прямолинейным, даже издевательским. Откровение снисходит лишь к концу спектакля. Недаром говорится, что смехом к человеческой душе удается пробиться быстрее, чем назиданием, а зрители на премьере Сквирского подхохатывают постоянно. И немудрено: смешон даже беззубый смертник Мармеладов (Александр Белоусов), упившийся на глазах у публики до обрушения со второго этажа лесов.

Но главное — нет в спектакле привычных, а оттого уже плоских литературных образов, над которыми едва ли посмеешься во время чтения романа. Так, не показывают публике убийство старушки-процентщицы, лишь горе-лекторша одиноко сублимирует до падения от невидимого, но засвидетельствованного кровавой струйкой удара топора. И вот тут к зрителю начинает приходить понимание того, что все глобальные глупости на свете делаются с серьезным выражением лица. А противопоставление заумной лекторши и имбецилки Лизаветы, также убиенной Раскольниковым (обеих героинь играет Юлия Гришаева), преподносит зрителю, воображающему себя интеллектуалом, солидную оплеуху: глупость вообще счастливей ума, по крайней мере в любви.

А потому добра и глуповата мать Раскольникова (Татьяна Власова), ради которой даже Родион (Кирилл Кобзарев), несчастливо пытающийся поставить идею («вымысел» от слова «мыслить»!) выше жизни, забирается на венский стул и декламирует стихи, как в детстве подтягивая штанины до колен. И абсолютно, девственно глупа Сонечка Мармеладова (Анастасия Асеева), ни слова не понимающая в зауми Раскольникова, но именно этим трем женщинам достаются пуды любви и незримые крылья ангелов-хранителей.

Разбирая Достоевского «по уму», страхолюдина лекторша, которой не хватает в жизни позитива, скатываясь на эмоции и инстинкты, возопит: «Люди ищут в книгах ответы, а там один большой вопрос!». Но чтобы добиться ответа, надо вопрос верно сформулировать. НДТ это удалось, и зритель ответ получит.

Ольга Изюмова
ПОБЕДА ЖИЗНИ
Блог Петербургского Театрального Журнала

Ф. Достоевский «Преступление и наказание» (спектакль на основе этюдного материала, актерский курс Льва Эренбурга, выпуск 2011 года, БИИЯМС).

Режиссер-постановщик Вадим Сквирский, сценография Екатерины Лизогубовой и Андрея Свердлова
Читать далее …

В «метафизический Петербург» приглашает нас эксцентричный проводник, лектор- медиум — зараженная Достоевским, словно болезнью, полубезумная и дико обаятельная женщина (Юлия Гришаева). Так же, как Маню в «Оркестре» Льва Эренбурга пропускал через себя волны театральной, музыкальной и человеческой боли, так же и Лектора буквально разрывает «достоевщина». Одна рука Лектора короче другой и живет по своим законам; вот оно явленное темное, иррациональное, «подпольное начало» в человеке, которое в самые неподходящие моменты вмешивается в жизнь, незаметно сует тебе под нос «кукиш», когда ты вдохновенно говоришь об избавлении.

Возможно и весь спектакль не столько о преступлении, не столько о наказании, сколько об избавлении. Жизнь — нелепая, смешная, в первом акте частенько норовящая вылиться в водевильные или фарсовые сцены, она как будто терпеливо избавляет Раскольникова от отвлеченного морока его идеи. Персонажи, будь то великолепный шутник и балагур Порфирий Петрович (Евгений Карпов), страдающий геморроем и приступами неудержимого смеха, или нежная, почти сказочная Сонечка (Анастасия Асеева) которая смотрит на все с гримасой доброго озадаченного ребенка, не способного воспринимать чистые идеи. Когда Раскольников (Даниил Шигапов и Кирилл Кобзарев) взлетает на стул, чтобы поведать о своей теории, окружающие заняты то выяснением, откуда плохо пахнет (Порфирий Петрович нюхает свой ботинок), то пытаются понять, как это в порыве вдохновения Раскольников рассек яблоко листом бумаги… Но слов никто не слушает, или не воспринимает.

В спектакле нет столкновения разных идей, разных «правд». Есть жизнь, насыщенная физически и эмоционально, где плачут, кричат, грохаются в обмороки и смеются от радости или горя, где все время кто-нибудь оказывается при смерти, или изображает это состояние. Тело, сердце, дух, даже болезнь и смерть — все это более настоящее, чем любые пламенные речи. Разработанные этюдным методом, присвоенные, обжитые слова Достоевского обретают физическое воплощение в веренице героев — Пульхерия Александровна (Татьяна Власова), не способная понять даже слово «термин», суетливо и горячо заботится о сыне, сует ему в руки старую игрушку и приносит ворох одеял, чтобы согреть Родичку; или вежливый трепетный Лужин (Георгий Мещеряков и Игорь Опарин), в пьяной истерике орущий частушки, вопящий о том, что хочет, чтобы его любили… Жизнь вытесняет любую измышленную теорию, органически чуждую этой самой жизни. Когда Лебезятников (Александр Белоусов), пытаясь утешить Соню, захлебываясь лепечет: «стремление к смерти это естественное желание человека, это органический процесс, и т. д.», его тут же подхватывают и уносят — какое естественное стремление, когда у тебя на коленях голова любимого человека.

Слово обесценивается: самые чистые и живые героини — Сонечка и Лизавета (Юлия Гришаева) живут не словом. Именно Лизавета в спектакле становится косноязычным носителем истины, олицетворением настоящей жизни. В сцене знакомства Лизаветы с Солдатом (Денис Горин) — завораживающая гармония, чудо рождения любви между двумя неказистыми, покалеченными людьми, которые освещаются, преображаются любовью на наших глазах, становятся прекрасными, полными жизни.

Раскольников нелеп не меньше, чем все остальные: с ним постоянно что-то происходит — он то ударяется обо что-нибудь, то режет палец, он даже чемодан с камнями поднять не может, чтобы утопиться, гордо прокричав «как в книжке — не будет!». Кирилл Кобзарев играет милого, но неуклюжего, вконец измученного неудачника. В герое Даниила Шигапова проблескивает и вдохновение и больная вера в себя и Идею, но он слишком хрупок, нервозен, это тоненький юноша с пальцами музыканта, которому причиняет дискомфорт почти все, что происходит вокруг, что задевает его ломкое тело и натянутые нервы. Раскольникову постоянно приходится кого-то спасать — он всех бросается приводить в чувство после обморока, настоящего или притворного припадка — он так напряжен, так боится смерти, которая мерещится ему повсюду (да еще и топор все время появляется в руках того, или иного персонажа), что не может заметить, как его дурит изысканный шулер Свидригайлов (Максим Митяшин) или притворщик Порфирий Петрович. Раскольников изъеден не только чувством вины, но больше — непониманием как быть, что делать с собой. Он потерян, растерян, испуган. Ангелоподобная Сонечка с щенячьим заглушенным воем выслушивает его исповедь, из которой она может понять только одно — что Раскольников страдает. На каторге озлобленный, замученный Раскольников преображается резко, словно пробивает плотину, которую подтачивало весь спектакль. Когда больная Сонечка падает ему на руки так же, как весь спектакль падали один за другим герои, он не может допустить ее гибели, он спасает ее не из изнуряющего страха смерти, которая, казалось, шла за ним по пятам весь спектакль. Раскольников сразу понимает и принимает все христианские истины, отдает ей последнее тряпье, в которое был закутан, кается перед оскверненной землей, перед жизнью. Он избавляется от своего морока, который бил его, как лихорадка, весь спектакль. И происходит чудо — лежащая окаменело Сонечка медленно поворачивается и уютно устраивается, не открывая глаз — она спит. И все персонажи присоединяются к Раскольникову, исступленно отдающему поклоны и осеняющему себя крестным знамением, появляется Лектор — она тоже пережила свое избавление — на месте враждебной руки болтается окровавленный обрубок.

Спектакль очень насыщенный, и по-настоящему смешной. За актерами наблюдаешь, не отрываясь, они чутко реагируют друг на друга, существуют единым ансамблем, молодые артисты не выглядят «студентами» рядом с опытными эренбурговцами. О каждой актерской работе следует писать отдельно, хочется разбирать каждую сцену, хочется описывать, фиксировать, любоваться актерами и решениями: вот, давясь смехом от нелепости и отчаяния, стреляется Свидригайлов; вот Сонечка подвязывает рот мертвой Катерине Ивановне (Анна Жукова-Грогорчук и Вера Тран) кружевным воротничком, который когда-то пожалела; вот Раскольников влезает на стул и, моментально превратившись в маленького мальчика, читает Гейне, чтобы порадовать и успокоить мать; вот Порфирий Петрович, корчится от смеха рядом с проигравшимся до исподнего Заметовым (Георгий Мещеряков и Игорь Опарин); вот Мармеладов (Александр Белоусов и Денис Горин) достает из стакана с водкой муху и ей читает свой знаменитый монолог…

Жанр спектакля обозначен как «лекция для споспешествования как-нибудь всему человечеству». И можно сказать, что, несмотря на иронию, задача эта выполняется. Удивительная лекция о бессилии слов и идей, о силе жизни, о «нелепом и смешном», по-моему, действительно убеждает, демонстрирует свой взгляд на Достоевского в лучших традициях театра Эренбурга, и «как-нибудь споспешествует», помогает — если не всему человечеству, то зрителю малой сцены Балтийского дома. Хочется записаться на весь курс лекций.

Культурная неделя: о смысле жизни
Инга Слажинскайте
Неоднозначный Достоевский

На сцене театра «Балтийский дом» петербуржцы смогут полюбоваться классикой. Предпремьерный показ спектакля «Преступление и наказание» в интерпретации режиссера Вадима Сквирского состоится 8 и 9 сентября.
Читать далее …

«Там есть некий Лектор, который в сконцентрированной форме транслирует содержание. Достоевский, несмотря на то, что он безусловно великий писатель, очень сложный. Как про него говорил Хемингуэй, «невозможно быть таким хорошим писателем и так плохо писать!». Мы неоднозначно относимся к его идеям. Многие классические русские литераторы относились к нему, мягко говоря, с нелюбовью. Мы пытались эту линию провести через Лектора», — рассказал режиссер.

По его словам, с речи Лектора начинается и заканчивается эта история. «Это трагикомедия, там есть место и смешному, и грустному. Жанр спектакля обозначен, как «лекция для споспешествования как-нибудь всему человечеству»», — цитирует Достоевского режиссер.

«Это о том, что человек в пиковые моменты начинает искать Бога, апеллировать к высшим силам, когда уже стоит на краю бездны. На самом деле, все достижения культуры, религии привели нас к самому страшному 20 веку в истории человечества. Но, тем не менее, все те же 10 заповедей остаются гарантией выживания», — подчеркнул Сквирский.

27 сентября 2012
Катерина Павлюченко
«Невское время»
Поэма без героя

Новый спектакль Небольшого драматического театра поставил актер этого же театра – Вадим Сквирский. С бывшими студентами курса создателя НДТ режиссера Льва Эренбурга в БИИЯМСе. И курс этот унаследовал все основополагающие традиции НДТшного хорора. На сцене кровь, пот и слезы. А еще рвота и тремор. И все взаправду, хотя и шутя.
Читать далее …

Спектакль «Преступление и наказание» имеет подзаголовок «Лекция в споспешествование как-нибудь всему человечеству по мотивам одноименного романа Ф.М.Достоевского». Действие обрамляет выход лектора – комической тетки, какая найдется в любом музее страны: повернутой на творчестве того, чей дом-музей она «охраняет». О подобных чокнутых пушкинистках Довлатов в «Заповеднике» написал. Такую же фанатичную обожательницу с недоразвитой сухой рукой играет молодая актриса Юлия Гришаева. Она выходит на сцену как на эшафот, прижимая к груди томик Достоевскогословно Евангелие, свою последнюю надежду. У каждого из сидящих в зале есть такой «томик», что-то, что держит на плаву, что-то, что помогает в трудную минуту. А таких трудных минут, переросших в мучительные годы, у нас, родившихся в 20 веке, более, чем достаточно. О чем и кричит в финале эта обезумевшая тетка-лектор. Она – красноречивое доказательство того, что мы, русские, все понимая, продолжаем, как говорят англичане, жрать червей. То есть сковыривать болячки. Когда нам плохо, мы не стремимся избавиться от проблемы, мы делаем все, чтобы ее усугубить. Когда сухая ручка лекторши вдруг вырастает до нормальных размеров, она ее расцеловывает, баюкает, как дитя, но, наигравшись в счастье, прячет обратно в платье, искусственно укорачивая: страдать нам привычнее.

И народившееся поколение с этим тезисом активно дискутирует. Сегодня невозможно читать Достоевского всерьез. И продающиеся за деньги девушки мало кого пугают, и в раскаявшихся просветленных проституток никто не верит. Да и Раскольникова, «грохнувшего» старушку ни одна душа оправдать не захочет: виновен, и баста. Спектакль, который родился у Вадима Сквирского и учеником Эренбурга – симптоматичный. Полный трюков, ловких фокусов, гэгов, лирических отступлений (вроде любовной сцены убитой Лизы, забеременевшей от придуманного одноногого вояки). Адаптированный Достоевский. Краткое содержание, разделенное на череду сцен. Каждая сцена играется в своем «отсеке». Художники спектакля Екатерина Лизогубова и Андрей Свердлов пространство сцены поделили строительными лесами на шесть равнозначных «комнат», которые запахиваются шторой с условным изображением стены петербургского дома. Таким баннером, что закрывают в нашем городе зияющие дыры после снесенных домов.  Открыта та «комната», в которой в данный момент происходит действие. Петербурга как такового в спектакле нет. Он не нужен. Он – не отдельный персонаж, толкающий героев романа на преступления и мерзости. Он действительно уже застывшая декорация, которую можно разобрать, сломать, или просто прикрыть рекламной растяжкой. И люди, которые населяют этот новый город – кажется, хохочут сами над собой, над своей «дурковатостью», над своими странными для современников решениями. Соня Мармеладова в длинном белом платье похожа на Офелию, собравшуюся топиться. Утопиться хочет и Раскольников (Даниил Шигапов), который наматывая себе веревку на шею, показывает в зал фигу с воплем: «Как в романе не будет». Это уже не постмодерн, а драма абсурда. И солирует в ней безусловно и однозначно представитель старшего поколения НДТ Евгений Карпов, который играет Порфирия Петровича. Вот уж где случаются виртуозные нырки из психологической драмы в абсурдистский гротеск, так это в его роли. Его персонаж – как угорь: не ухватить, не понять. Страдает или комикует, болеет или симулирует. Чего он добивается? Актерская и человеческая артиллерия его столь тяжела, что у Раскольникова не остается ни единого шанса остаться безнаказанным. Максим Митяшин, исполняющий роль Свидригайлова – блестящая рифма игры Карпова. Тоже персонаж-перевертыш. Хотя давненько не появлялся на петербургской сцене такой человечный Свидригайлов. Мразь, красавец и плут. Но после его откровенных слез «она меня не любит» ясно становится: не жилец.

«Преступление и наказание» НДТ – постановка, обнаружившая отличных молодых артистов. А в Вадиме Сквирском – умного и ироничного режиссера. То, что они насочиняли вместе, порой кажется излишне суетливым потоком слов. Иногда просто раздражает своим ученичеством, прущим изо всех швов. Но шаг за шагом, сцена за сценой, спектакль выстраивается в серьезный монолог о том, что суетливые уроды с непонятными желаниями – не персонажи Достоевского из 19 века, а мы, в своем 20 веке их сделавшие таковыми. В этот спектакль надо втянуться, как в ритм слога гомеровской «Одиссеи». Продравшись сквозь сложность конструкции, зритель получит удовольствие от считывания смыслов, которые скрыты с поверхности. И начнет понимать шутки, и оценит юмор. И ухмыльнется, заметив, что нимб над головой современной Сони на самом деле алюминиевая тарелка, из которой Раскольников руками вынимает свою баланду.  Никаких сантиментов в нашем времени нет. И героев тоже не сыскать. Мы, может, и не хотим страдать, но так получается… Время уж очень некрасивое.

Современная драматургия. 2013 №1.
Евгений Соколинский
ДОСТОЕВСКИЙ СВОИМИ СЛОВАМИ
(«Преступление и наказание». Небольшой драматический театр. Санкт-Петербург.
Реж. Вадим Сквирский)

У Раскольникова была жалкая каморка – художники НДТ Екатерина Лизогубова и Андрей Свердлов сделали шесть. В них и происходит действие нового «Преступления и наказания». Вертикальное полотнище в центре сдвигается то влево, то вправо, открывая ту или иную ячейку. Впрочем, каморки – не совсем  каморки. Перед нами строительные леса. То есть мы оказываемся одновременно и внутри, и снаружи. Идёт непрекращающийся ремонт обветшалого петербургского дома (или нашего сознания, или романа Достоевского?). Мотив ремонта важен среди обстоятельств убийства процентщицы. И на первой же странице «Преступления» читаем: «Всюду известка, леса, кирпич, пыль…». Вот и получите стройку, дорогие зрители малой сцены Балтийского дома, где снимает свою конурку популярный театр Льва Эренбурга.
Читать далее …

Современность должна врываться в спектакль XXI века. Она и врывается. Из прорези в центральной занавесочке высовывается Лектор (Юлия Гришаева) с большим портфелем. Как положено в театре Эренбурга, инвалид. Одна рука короче другой (потом, при указании светлого пути рука вырастет до нормальных размеров), глаза безумные, улыбка опасная. При первых фразах её экстатичного монолога я внутренне содрогнулся: «Вот, думаю, и «Преступлению» Юрия Любимова привет». В свое время руководитель Таганки «отсылал» к сочинениям советских школьников про Достоевского. К счастью, моё дрожание оказалось напрасным. Режиссер (актер, сценарист) Вадим Сквирский пошёл своим путем. А Лекторша — существо, раздираемое противоречиями, под стать персонажам Достоевского. Годами взнуздываемый энтузиазм борется в ней со стойким отвращением к автору романа, самому роману, религии и всему миру. Правда, ей не дали долго говорить – невидимая вражеская рука нанесла удар по темечку, из-под мерзковатой стародевической причёсочки брызнули струйки крови. Тётя повалилась набок, уже в качестве старухи-процентщицы. Не волнуйтесь, она еще появится, вытащит из-за ворота бесформенной кофточки топорик и метнет в зрительный ряд. Топорик почему-то полетит назад. Иначе мы бы с Вами тут не разговаривали.

Прием с «ведущим» не нов, впрочем, объясняет «правила игры». В чем правила? Казалось бы, театр (не первый и не последний) препирается с хрестоматийным произведением. Во втором акте Раскольников, объявив, что не собирается гнить на каторге, свирепо заявляет: «Как в книге не будет!» Даниил Шигапов-Раскольников набивает чемодан брусчаткой, привязывает чемодан отцовским ремнем к шее и сигает в воду через окно. Однако его затея ничем хорошим не кончается. Ручка от чемодана оторвалась, и Раскольников отделался купанием в грязно-холодном канале Грибоедова (около него всё и случилось). Пришлось вернуться к варианту Достоевского. Парадокс заключается в том, что, нарушая стереотипы, изъясняясь своими словами (этюдный метод!), молодые актеры оказываются ближе к оригиналу, чем более «правильные» инсценировщики. Вырывать отдельные фразы из контекста сквернее – лучше сочинить свой текст, не меняя основные события.

Вспоминаются Раскольниковы прошлых лет: Георгий Тараторкин из фильма, Иван Латышев из постановки Григория Козлова. Очень обаятельны и чрезвычайно трогательны. Шигапов из другого теста. Про него не скажешь: он «замечательно хорош собой», однако сразу видно: этого Раскольникова терзает умственная и физическая лихорадка. Улыбка странная, от чего лицо приобретает известную перекошенность. Раздражительность, «злобное презрение» неожиданно переходят в детскую, исступленную любовь к матери. Именно детскую. При прощальном свидании с матерью он вдруг ощутил себя ребенком в коротких штанишках. Встает на стул и читает стишок «для гостей». Разумеется, эгоист, но страх за человека на пороге смерти (даже не слишком приятного, как Свидригайлов) наполняет всё его тщедушное тело, он давится слезами.

Или Свидригайлов? Где описанная в 3-й части романа густая, светлая, почти белая борода? У Максима Митяшина никакой бороды нет. Человек он молодой, гладко выбрит и, вопреки театральной традиции, не годится в неврастеники. Ну, хлестнет разок Родю за бестактные слова («Вы уходили Марфу Петровну»), хохотнёт, когда оружие раз пять даст осечку. В остальное время  основателен, внешне спокоен, даже под дулом револьвера любимой женщины. Никакого ёрничества, похотливого огонька в глазах сладострастника! Исходящее от него ощущение угрозы повисает в воздухе, но в разведку с ним идти можно. Жаль, кувырнулся в окно, как Мармеладов. Не таскать же лошадь на 3-й этаж Балтийского дома, чтоб раздавила пьянчужку.

Они все запоминаются: и скукожившаяся, почти почерневшая Катерина Ивановна  (Вера Тран), и доведенный до сумасшествия восторженный Разумихин (Андрей Бодренков). Любо-дорого смотреть, как он отрывает потолочную доску, чтобы устроить импровизированный стол на двух чемоданах для Пульхерии Александровны и Дуни. О нём тоже есть кому позаботиться. В Порфирии Петровиче (Евгении Карпове) нет ничего от демона, буффона — зато отцовско-материнские чувства по отношению к племяннику, Раскольникову расцветают пышным цветом. Не зря Достоевский писал: в Порфирии имелось «что-то бабье». С нежностью гладит следователь по головке ошалевшего от любви Разумихина и потом героически штопает ему носок. Из этого же носка он вынет стопочку, угощая Раскольникова. Милый человек, хотя и смотрит по-совиному. Медлителен, и лишь в эпизоде, когда буквально отдирает строптивого убийцу от колонны (чтобы тот шёл с повинной), проявляет бешеную активность.

Пожалуй, единственная фигура поперёк романа: Соня Мармеладова (Анастасия Асеева). Конечно, святую страдалицу играть неинтересно, но уж тут такая комическая простушка с кудряшками! Дурочка – хоть сейчас в водевиль. Впрочем, и с ней к завершению спектакля примиряешься.

Новые лица всегда интересны, а здесь ещё обнаруживаешь сложившийся ансамбль недавних студентов. Им не требуется снисхождение зрителя. Молодые актеры не только хорошо обучены  — они точны как настоящие профессионалы, работают на одном уровне с ведущими актерами НДТ (Шигаповым и Карповым). При явных приметах «школы Эренбурга» (с любопытством к поэтике странного, неожиданным использованием вещей, филигранной проработанностью сцен), в постановке Сквирского есть математическая выверенность, перетекание из эпизода в эпизод, не свойственные более прихотливой фантазии руководителя НДТ. Каждый предмет, возникший однажды, будет путешествовать по спектаклю, меняя функцию: будь то топор, нож, носок или кружевной воротничок. Однажды оказавшись на шее Сони, воротничок «успокоится» только в качестве тряпки, подвязывающей челюсть покойной Катерины Ивановны. Можно было бы назвать «Преступление» метаморфозами. Вот Раскольников в одной из последних сцен уволакивает Соню, упрямо желающую идти на каторгу, в черном мешке, а спустя секунду из этого же мешка вылезает безумная Лекторша со своим неизменным топориком. И давай крушить связку книг с сочинениями Достоевского, Чехова, Шекспира. Убиение человека оборачивается убиением мысли. Кстати, Юлия Гришаева играет и роль противоположного плана: доброй Лизаветы, «чуть не идиотки». Вероятно, осваивая пространство романа, студенты-актеры пытались разобраться, чем жила невинно убиенная сестра Алены Ивановны. У Достоевского есть несколько строк об офицере, он просил студента прислать к нему Лизавету, починить белье. Кроме того, известно: безответностью 35-летней девки пользовались мужчины, от чего она была «поминутно» беременной. Из этих вскользь брошенных фраз и родился «любовный» эпизод одноногого солдата и Лизаветы. Эпизод забавный и щемящий.

Превращения относятся ко всему в постановке. Прежде всего, к жанру. Жанром почти жонглируют. Первый акт насыщен смешными эксцентриадами, но и смертями тоже. Причем, уловить момент, когда эксцентрический трюк оборачивается драмой, не всегда возможно. Смерть страшна обильной кровью, грубостью, хотя и комична тоже. К одру Мармеладова прибегают полуодетые врач и священник (без креста). Все растеряны; лестница, на которой принесли покойника, застревает в двери. Комизм Эренбурга экстраординарен, как например, история с привораживающими пряниками в «Грозе» (Магнитогорский театр драмы). Непостижимо, как такое может придти в голову режиссёру. У Сквирского комическая нелепость вытекает из обыденной ситуации.

Мир Достоевского не приспособлен для человека – и в НДТ нескладуха рождается от чудовищной тесноты и убожества. Люди задевают головой за висящую икону, держат и находят вещи в самых неподходящих местах, прищемляют себе пальцы и защемляют бельевой прищепкой нос Лужину. Не человек управляет вещью, а вещь человеком. Или руки, ноги сами начинают выделывать штуки, которых владелец рук, ног не ожидал. Приходится всё время перенапрягаться: таскать неподъемные чемоданы, неподъемных девушек, после чего измождённые мужчины падают в обморок. Хотелось бы поесть, но застрявшая в горле колбаса чуть не вызывает смерть от удушья. Хотелось бы попить, но жидкость попадает не в то горло. В рюмке, стакане плавают волосы, прочая дрянь.

Невпопадность чувствуется и в музыкальном сопровождении. Мармеладов на верхотуре мучительно пытается налить водочку под Гайдна. Пить трудно, но необходимо. Само собой, огромный покаянный монолог Мармеладова в трактире, занимавший в старых инсценировках чуть ли не целое действие, сокращен до нескольких фраз. «Преступление» утемповано при том, что не производит впечатление скольжения по верхам. Есть психологизм, но нет многозначительной мины и многозначительных пауз. Режиссура – это, в значительной степени, попадание в ритм. И здесь ритм найден.

Сценический смех проникает в роман, но почему-то не разъедает его, как, к примеру, в гротескном спектакле «Преступление и наказание» театра «Кукольный формат». Во втором акте у эренбурговцев смеешься значительно меньше. Ирония, правда, сохраняется и в последнем эпизоде. Родион на каторге выходит с бревном на плече, немного напоминая Ленина на субботнике. А в бревне небезызвестный топорик – вечное напоминание о преступлении. В эпилоге Раскольников приходит к постижению любви и веры. В театре не могут читать 17 страниц текста, спокойно рассказывая о происшедшей постепенно душевной перемене. Сцене нужна внезапность, пусть и подготовленная пятью предшествующими смертями, сомнениями, страданиями. После привычной для Роди истерики, Сонечка падает и, похоже, умирает. Вот тогда-то и наступает для  главного героя момент перелома. Он падает на колени, начинает истово молиться. Его молитва услышана, и омертвевшая женщина «уютно» пристраивается спать на земле. Вместе с Раскольниковым выходят участники спектакля и тоже начинают креститься, бить поклоны. Насколько это убедительный, выстраданный финал? А насколько он логичен у Достоевского? Автору хотелось, чтобы было так; нам хочется, чтобы было так… Возможно ли на самом деле? Не берусь судить. Для этого надо вначале убить, по крайней мере. Я еще не готов.

Мне тоже под конец рецензии хочется произнести мажорные слова. К примеру: Эренбург может гордиться своими учениками. Что же сам Мастер? Где его новая премьера? Она вышла в Москве (на малой сцене МХТ) и называется «Преступление и наказание». Судя по рецензиям, здесь Достоевский совсем иной, чем в родном НДТ. Так и должно быть. Когда-то казалось, что театр Эренбурга – уникальный авторский театр, имеющий четкие рамки. Выяснилось, он может плодоносить неожиданными фруктами. Тем лучше!

Сегодня в Петербурге всё более значимы театры-школы Григория Козлова («Мастерская Г.Козлова»), Вениамина Фильштинского («Этюд»), Семена Спивака (два курса на сцене Молодежного театра), Владимира Рецептера («Пушкинская школа»), теперь Льва Эренбурга (НДТ). Эти молодые компании позволяют с оптимизмом смотреть в будущее.

Людмила АНДРЕЕВА
Две премьеры
Шире шаг, Раскольников!
Леньку Пантелеева поддержал… Федор Достоевский

Конец театрального сезона в Петербурге оказался щедрым на новые постановки. Театр «Русская антреприза» показал небанальный «Вишневый сад», Театр Музыкальной комедии подарил красивую лирическую версию оперетты Имре Кальмана «Фиалка Монмартра». Новое прочтение «Науки любви» Овидия предложил Театр «За Черной речкой», а «ОN.театр» рискнул воплотить на сцене «Николая Николаевича» Юза Алешковского. Символическим завершением сезона станет еще один новый спектакль: 12 июня в Молодежном театре на Фонтанке Семен Спивак представит постановку «Идиот. 2012″. Среди такого обилия свежих постановок легко заблудиться. Наш корреспондент советует не пропустить два спектакля: «Ленька Пантелеев» и «Преступление и наказание».
Читать далее …

Сказка с переплясом

Мюзикл «Ленька Пантелеев» в Театре юных зрителей с первых же минут действия захватывает: молодые актеры переполнены энергией и задором,  пляшут лихо, поют с огоньком, наполняя даже заезженный «Крутится, вертится шар голубой» свежим ветром.

Два десятка человек на сцене с легкостью изображают нэпманский Петроград двадцатых годов. Здесь, среди нищих, милиционеров, спекулянтов, рабочих, героев Гражданской войны и пионеров, появляется главарь налетчиков Ленька Пантелеев. По версии драматурга Константина Федорова, герой жаждет абсолютной свободы: он мечтает о белом пароходе, на котором будет вольно плавать вне общественных и государственных условностей.

Чтобы получить деньги на шикарную яхту, Ленька становится главарем банды. Уж как он там бандитствовал, зритель особо не увидел, зато громкими аплодисментами встречал переплясы Пантелеева (актер Илья Дель). Боролся с Ленькой сотрудник угрозыска Смирнов, причем с переменным успехом, зато владение русской хореографией он показал выдающееся (актер Иван Батарев). Восхитило зрителей и пение одной из подруг главного героя (актриса Лилиан Наврозашвили), хотя она исполняла всего лишь простенькую песенку «Расцвела сирень в моем садочке». Вообще песни тех лет, патриотические и блатные, звучали в изобилии, и при поддержке струнного ансамбля и джаз-бэнда, также принимающих участие в спектакле, расцветали, подобно вышеупомянутой сирени.

В своей «мюзикловой» части премьера местами напоминала легендарный спектакль ленинградского ТЮЗа «Наш, только наш». Молодые актеры словно приняли эстафету веселья и мастерства от Ирины Соколовой, Николая Иванова, Антонины Шурановой, Александра Хочинского. Браво!

Удачно, что танцы, песни, акробатические номера не замылили идеи спектакля. Создатели ярко показали, куда приводят оторванные от жизни схемы, свобода от морали. Покаянные слова Пантелеева перед казнью зал слушал не дыша. Причем отнюдь не восторгаясь героем (режиссерам Максиму Диденко и Николаю Дрейдену удалось избежать даже намека на романтизацию бандитизма), а жалея его. Ленька оправдывался тем, что не сдюжил со временем, в котором ради барыша переписали историю и растоптали былые мечты. «Я хотя бы хотел чего-нибудь не для брюха!» — восклицает Пантелеев…

К сожалению, в интересную постановку «прокрались» несколько эпизодов, грешащих по части вкуса. Например, бой двух девушек за честь называться женой Леньки Пантелеева (хотя участвующая в нем актриса Анна Кочеткова — блестящая актриса!). Хочется верить, что в следующем сезоне этот «поединок» благополучно выпадет из спекталя, который от этого только выиграет в темпе.

Жить чтобы жить

Неожиданным союзником тюзовского мюзикла стал… Федор Михайлович Достоевский. В Небольшом драматическом театре состоялись первые показы по его роману «Преступление и наказание». Известный актер этого коллектива Вадим Сквирский на этот раз выступил в роли режиссера и пригласил для своего прочтения классики, наряду со своими коллегами, выпускников актерского курса Льва Эренбурга.

Привычные по школьному курсу к мраку и безнадеге этого произведения, зрители приятно удивились вкусной, сочной, чуть ли не водевильной постановке, едва ли не под стать комедиям Александра Островского. Персонажи любят, ругаются, кричат, смеются, им не чужд ни вкус, ни запах, ни цвет. Если и есть кто-нибудь серый, не живой и схематичный, так это Раскольников (актер Даниил Шигапов). Замороченный своими идеями, мучимый вопросом «Тварь я дрожащая или право имею?», он бродит как привидение, пытаясь донести свои схемы до сердец окружающих, не имея при этом своего. Он нелеп, жалок и растерян. Его ходульные идеи привели к убийству: он  совершил его, подобно Леньке Пантелееву, ради барыша. С его помощью они оба надеялись «оживить» свои мертворожденные устремления. Деньги подвели и того, и другого: вместо волшебных превращений их ждало наказание.

В финале спектакля Небольшого драматического театра происходит избавление от замороченности. В сибирской каторге Раскольников, будто внезапно очнувшись, в первый раз видит настоящую Соню Мармеладову (актриса Анастасия Асеева), а не ту хрестоматийную «святую», какую он себе выдумал. Он спасает ее от холода, укрывает своим тряпьем. Конечно, это еще не возрождение. Но это шаг в правильном направлении.

Премьеры ТЮЗа и Небольшого драматического театра — тоже шаги в правильном направлении. Ради двух этих спектаклей — уроков жизни,   подросткам не грех было бы даже пропустить занятия с репетитором по ЕГЭ. Первые — важнее.

Георгий Муа
«Преступление и наказание» НДТ

Поставить на театральной сцене Преступление и наказание — задумка рискованная. Пристальное внимание публики, литературоведов, театральных деятелей обеспечено. Тяжеловесный детектив Достоевского, сложный для прочтения, давно живет своими мифами, клише, разрушить которые пытались многие театральные деятели, получалось изредка. Конструкцию романа очень непросто уложить в несколько часов и переформатировать под спектакль. Режиссер Вадим Сквирский, назвал действо на сцене «лекция для споспешествования как-нибудь всему человечеству», а Раскольников (Даниил Шигапов) кричит в зал – “Как в книге не будет”, так оно все и вышло.
Читать далее …

Пространство сцены поделено на несколько частей, то и дело занавес проделывает нехитрые передвижения, и зрителю открываются то разные комнаты, то полицейский участок, то сибирская каторга, фирменная этюдная манера НДТ не дает зрителям заскучать, а с учетом того, что в зале много молодежи, это важно. Сама последовательность романа  в постановке выдержана, и путаницы с местом действия, мотивировкой героев не возникает. Несомненное достоинство спектакля в том, что дух Петербурга Достоевского на сцене парит, в малом зале Балтийского дома, во время действа есть мистицизм, и в декорациях, и в свете, и в игре актеров и в атмосфере, которая меняется. И если изначально зрители больше смеются, то ближе к концу спектакля напряжение другого рода, трагедия маленького человека, в условиях дикой каторжной зимы и его думы о жизни теряют налет легкости, и роман со сценической инсценировкой, возможно, впервые приобретают схожий характер.

Определить жанр этого спектакля нелегко. Первым приходит в голову термин  — трагикомедия. Сюр, ирония, это штучный спектакль, где часто смешно, и при этом не пошло и не плоско. Прочесть Преступление и наказание, как черный анекдот, это настоящая находка, во время ознакомление с оригиналом , не хотелось улыбнуться ни разу. Этот спектакль вполне можно считать новаторским, не зря он победил на престижном фестивале в Москве  и его играют в столичном центре на Страстном. При этом, новаторство не провоцирует, нет внушительных рядов тех, кто выходит с постановки во время действия или в антракте, нет каких-то надуманных мизансцен. Это цельный спектакль, где больше про Преступление, где взрослому зрителю будет приятно прочесть классический роман иначе, а молодежи будет доступнее то, что кажется столь неподъемным на бумаге. “Миром правит не любовь и не Бог! — А эстетика”, говорится в прологе к спектаклю, по поводу первой части мнения могут быть разные, а то, что театром правит эстетика, я согласен, и Преступление и наказание очень эстетский спектакль. Не пропускайте.

СПбГБУК "Театр-студия "Небольшой драматический театр"

на сайте использованы фотографии Михаила Павловского, Марии Павловой, Галы Сидаш, Тимура Тургунова, Павла Юринова, Елены Дуболазовой, Ирины Тимофеевой, Евгения Карпова.

Яндекс.Метрика