Пресса о спектакле «Оркестр» :

Песочинский Н. «Красная книга» театральных авангардистов
Русский журнал. 2001. 29 дек.

[…] Исключением из утешительно-оптимистического течения студийных спектаклей стал «Оркестр» в Небольшом драматическом театре. Пожалуй, это единственная постановка, которая шокировала зрителей и критиков. Режиссер Лев Эренбург включился в вечный спор о том, возможен ли гротеск в психологическом театре, и убедительно доказал, что «да»! Скрытая от слушателей жизнь оркестра обнаруживает коллапс искусства вместе с деградацией музыкантов. «Le theatre est morte, parce que je suis merde» — можно разобрать в многоязычной абракадабре какого-то безумного истерика-панка произносящего от лица «искусств» философские прологи. Понятно, оркестр — компактная проекция человеческой популяции, и Ануем был изображен сразу после войны, в 1946 году, как сообщество безумное. Но там была абстрактная интеллектуальная драма. А теперь молодые артисты играют психологическим способом и не заслоняются от своих нелепых и страдающих персонажей «масками», погружаются в их характеры до дна спрятанных страстей.
Читать далее …

Эффект получается гоголевский: «невидимые миру слезы» сперва вызывают у зрителей хохот, и если не задумываться, не станет страшно; но чем смешнее клоунада — тем страшнее. Эренбург конфликтно соединяет в гротесковом пространстве музыку Беллини, «Песнь песней» царя Соломона и непристойное кривлянье убогих человечков. Моменты трагедии моментально оборачиваются фарсом и наоборот. Через грубое действие выражены просветленные моменты жизни: безобразной «паучьей» пляской под чардаш Монти выглядит рождение ребенка; танец одного из персонажей с парализованной женой, похожей на марионетку, — один из самых патетических моментов спектакля, и отсылает к блоковскому «Балаганчику». Пьеса Жана Ануя поставлена в жанре гиньоля, почти неизвестном на русской сцене (отсюда яростные протесты критики, напоминающие выпады Луначарского по поводу «Великодушного рогоносца», которые вызвали ответы Мейерхольда о вкусе наркома, воспитанном на Ростане и стишках под мандолину). Да, это совсем не ТЮЗовский стиль, эпидемически распространившийся в северо-западном регионе. Л.Эренбург сталкивает средневековый натурализм с абсурдом середины ХХ века. Так выстраивается эстафета авангардистов. У театрального «беспредела» бывает хорошая родословная…

Скорочкина О. Танцующие в темноте
Петербургский Театральный Журнал. 2002. №27.

Идея заключается в том, чтобы взглянуть в лицо худшему…
Иосиф БРОДСКИЙ

В Небольшом драматическом театре не боятся «взглянуть в лицо худшему» и не отвести глаз. Более того: герои спектаклей, все как один, стоят на краю пропасти (душевной, психической, ситуационной) и то и дело заглядывают за этот край. Часть публики не выдерживает: что за скопище уродов! Ярмарка ужастиков! Кунсткамера несчастных созданий, которым лучше бы не родиться на театральный свет! Что за страсть к экстремальным ситуациям, стрессовым состояниям, патологиям, душевным искривлениям, которым лучше бы остаться где-нибудь за кулисами? Зачем такая концентрация отчаяния, облучающего? сцену, а заодно и зрительный зал своим «зараженным» полем? Ладно, в первом спектакле «В Мадрид, и Мадрид!» присутствовала сумасшедшая семейка, и «черная» испанская комедия диктовала эстетику абсурдного нагромождения аномальных явлений. Но при чем здесь старый добрый «Оркестр», послевоенная пьеса Ануя: да, там потихоньку плачут, страдают, в финале одна из оркестранток даже стреляется — но не до такой же степени?! Зачем же устраивать на сцене преисподнюю, всеобщий сумасшедший дом?!..
Читать далее …

Одна из героинь «Оркестра», санитарка богадельни с красным крестом на белоснежной косынке, внушает своему подопечному «дауну»: «Зачем музыка нужна? Чтобы желудок хорошо работал. А ты сердце надрываешь!» Иногда те же претензии достаются и режиссеру Льву Эренбургу от «милосердных» зрителей: «а ты сердце надрываешь!» Его «музыка», его спектакли действительно надрывают сердце и действительно устраивают нешуточные испытания нашим чувствам.
Эмоционально — «давленческие» нагрузки в них словно при езде на американских горках. Персонажи его спектаклей (а также артисты, играющие их) переживают такой перепад эмоций, что мало не покажется. Разве будет зрительский «желудок» при такой музыке работать нормально, если тебя то и дело кидают из огня да в полымя!
Лев Эренбург последовательно строит свой театр как театр экстремальных обстоятельств, стрессовых состояний, «облученных» персонажей. В эпоху «убойной силы» и «последних героев», процветающих вечерами на целлулоидном острове телевизионного рая, он выбирает для сцены — «слабое звено». Его интересует человек в пограничной ситуации, «на грани»: жизни и смерти, яви и сна, психической нормы и сумасшествия, последнего отчаяния и нечаянного счастья. Прелестно-полоумная, трогательная Марта (Светлана Обидина) в «Мадриде» рассказывает о своем женихе: «Я под машину попала, а он собрал меня, как мозаику, птицей назвал…» Здесь — ключ ко всем (на сегодняшний день) театральным героям Эренбурга: по ним по всем проехалась машина, и он их всех, словно реаниматор, вытащил с того света, собрал, как мозаику, заставил… если не летать, то танцевать. В его спектаклях актеры много, азартно и потрясающе танцуют. Танец тут никогда не унижен до концертного номера, вставного дивертисмента, поставленного приглашенным балетмейстером для пластического «оживляжа». Танец возникает в спектаклях Небольшого драматического в моменты наивысшего напряжения, он происходит уже за пределами отчаяния, когда героев «зашкаливает» и ситуация становится неконтролируемой. Вот тогда танец «спасает» драму, берет под контроль человеческую жизнь и выводит ее из тупиков. Можно сказать, что танец здесь — внесюжетный, метафизический выход из сюжетных катастроф. Спасательный круг на тонущем корабле, индивидуальный парашют на терпящем аварию самолете. Танец начинается в неразрешимой ситуации предельного страдания, как театральный выход из безвыходной ситуации, как акт милосердия в моменты, когда все остальные средства исчерпаны, и героев и публику утешить решительно нечем… Когда веревка на шее, пистолет у виска, ноги в инвалидной коляске, разум — по ту сторону нормы, бритва на горле — вот тогда возникает танец — как внезапный свет, как нечаянная радость, как счастливое озарение, посланное даже уже и не режиссером, а откуда-то значительно свыше.
Танец в спектаклях Эренбурга — момент чуда, преображения и вознесения жизни в игре. Скрюченная, безумная, мучительно-заикающаяся Хустина (уникальная роль Ольги Альбановой в «Мадриде»), бритая наголо уродка с лицом мадонны, отвечает своему ухажеру: «Я в танце красивая девка буду!» В танце тут надеются поправить то, ЧТО непоправимо сломано в жизни. В финале она кричит в последнем отчаянии: «Я буду танцы’ В Мадри-и-ид!» Танцы, как и Мадрид (являющийся «испанским» парафразом чеховского «в Москву, в Москву!»), — как бы земли обетованная, последнее пристанище… Другая героиня донья Адела (Татьяна Рябоконь). намертво прикованная к инвалидной коляске, танцует в этой коляске под жгучую испанскую музыку вместе со своим пригрезившимся партнером. также выделывающим страстные танцевальные движения на своей коляске, и эти стальные кони, кажется, радостно хрипят и вздымаются под ними, словно живые… Чуть позже режиссер устроит ей чудо вознесения. Она найдет в чужой сумочке презерватив, с изумлением и недоумением словно ребенок диковинную игрушку, изучит его, попробует на язык, потом надует, как воздушный шарик, отъедет на инвалидной коляске за стол, привстанет, юбка ее странно наполнится воздухом, взовьется — и публика пребудет в полной уверенности, что парализованная давно и навеки донья Адела вознеслась над землей! Да так оно и будет, и если кому-то покажется это всего лишь техническим трюком, а не поэтическим языком, на котором с ними разговаривает театр посредством того же трюка, — что ж, каждый читает тексты по силам…
«Оркестр» же вообще напоминает знаменитый итальянский кинофильм «Вал» Сколы: сюжет здесь накрепко «прошит» танцевальными номерами, здесь все герои — и музыканты, и пациенты богадельни, для которых оркестр работает, и персонал, и разные сочиненные театром персонажи (Ануй бы просто не узнал их, их не было в пьесе) — «танцующие в темноте», в потемках то ли послевоенной Франции, то ли проклятой жизни (консультант по пластике — Валерий Звездочкин). Героиня знаменитого датского фильма, у которого позаимствовано название для этой статьи, вдруг начинала петь, и все вокруг нее странным образом преображалось, начинало звенеть, танцевать; это с ней случалось, когда она не могла справиться с жизнью, ее кошмарами. Герои «Оркестра» тоже переходят на язык танца словно в другую реальность. Для них танец — выход на тот свет, в другой свет, когда на этом белом свете все лампочки решительно перегорели. Кто находит этот театральный язык богохульным — не желает заметить, по крайней мере, божественной функции танца в спектаклях Эренбурга. Да, лексика его театрального языка ненормативна, язык — не пример изящной словесности, жанровая смесь — гремучая и сейсмографически абсолютно неустойчивая. Сказать «черная комедия» — значит ничего о них не сказать. Но невозможно не увидеть, что, приглашая героев к танцу, режиссер протягивает им руку, чтобы вывести из душевных потемок. «Танцуем!» — говорят герои «Оркестра», и это означает: живем! Продолжаем, несмотря на…
Собственно, настройка их оркестра происходит как стремительный и волнующий танец рук: оркестранты сидят на стульях, спинами к зрителю, начинает звучать обжигающая музыка «Чардаша», и руки взлетают вверх, словно крылья неведомых птиц, как бы дирижируя, задавая пронзительно-печальный и дерзко-радостный ритм спектаклю.
Они протанцовывают целые сцены, не доверяя драматическому языку. Они, словно в цирке, даже объявляют название очередного танцевального «номера». «Целомудренная любовь!» — любовники смешно и нелепо, чуть вприпрыжку, на цыпочках, оттанцовывают свою тайную встречу в нищих «меблирашках»; Леон (Евгений Карпов) никак не может расстегнуть брюки. Сюзанна (Татьяна Рябоконь) ничем не может ему помочь, и их краденный у жизни поцелуй насколько трогателен, настолько гомерически смешон.
«Жертвенная любовь!» — «Не бросай меня!» — кричит Леон своей парализованной жене (Хельга Филиппова), берет ее безжизненное тело на руки и, бережно волоча по полу, танцует с ней под музыку Эдит Пиаф.
«Свободная любовь!» — Леон и Сюзанна снова вместе, и она с отчаянным весельем танцует свой «танец на часах»: стекла часов хрустят под ее каблуками, она танцует все яростней и злен, чтобы навсегда растоптать часы, отмеривающие минуты свиданий, чтобы, кажется, просто уничтожить времи!..
Как уродливо-прекрасен танец сиделки (Наталья Шапошникова) с престарелым пациентом богадельни, мучеником ДЦП (Сергей Уманов)! Сколько яростного веселья, азарта и душенной отваги и танце пилотов, «обрубков» Второй мировой (Вадим Демчог и Андреи Чуманов), — кажется, земля разверзнется под их сумасшедшими каблуками и они взлетят прямиком — в рай или в ад, куда примут.
Можно сказать, что танец в спектаклях Эренбурга — шоковая терапия. Разумеется, безногие не вернут своих ног, парализованные не встанут, время не остановится, хоть разбей все часы в мире. Ничто не избавит человека от боли и страдания, не поправит непоправимое. Но ничто не сможет убить радость, заглушить ее беззаконную и звонкую ноту. Вот в чем, собственно, сущность игры, как ее понимают в Небольшом драматическом театре. Танец как феномен игры- «чудное мгновенье», отвоеванное жизнью у смерти. Леона (Наталья Шапошникова) танцует с мужем (Вадим Сквирский), провожая его на войну: двое в одном пальто, почти клоунский номер! до слез обхохочешься! — пронзительно-нелепый символ нераздельности перед гибелью и вечной разлукой. Мадам Ортанс, директриса оркестра (Хельга Филиппова), вытянувшись в струнку, исполнит балетный номер в память об умершем муже, называвшем ее «моей скрипкой», — ее стройная, затянутая в бархат фигура и впрямь причудливо похожа на скрипку. Мсье Лебонс (Алексей Харитоненко) бьется башкой об металлические прутья, пробует приладить пистолет к виску, но! — зазвучала музыка, и неведомая фантастическая сила повела его в танце, и этот самоубийца живет дальше… Как говорится, show must go on…
Лица героев спектаклей Эренбурга порой застывают в маске отчаяния, они — будто сценические вариации знаменитого «Крика» Мунка, Между тем, нигде так прекрасно не улыбаются и не смеются, как на этой сцене. Актеры играют стремительно, дерзкой весело. Чувства и ситуации в спектаклях предельно воспалены, но все на сиене — лицедеи, шуты, веселые нищие, всего лишь «примеряющие» на себя трагические обстоятельства и на глазах у публики преодолевающие их в игре. Нет такой тьмы и такого отчаяния, которые на сцене нельзя было бы переплавить в радость. Взорвать юмором. Высветить улыбкой.
Мир соткан из сплошных противоречий, и они сплетены в трагический клубок: актеры зло и весело этот клубок на наших глазах разматывают.
В этом случае можно говорить о театре как о единой школе и подлинном ансамбле. Один из любимых режиссеров Эренбурга. Анатолий Эфрос писал когда-то: «К сожалению, многие артисты люди бездомные, то есть не имеющие своего художественного направления. В лучшем случае — это прекрасные одиночки. Люди же, причастные К художествен ному направлению, — соратники, художники. друзья, однополчане». При отсутствии собственного театрального жилья, актеры Небольшого драматического — явно люди не бездомные. Они все — «однополчане» театра Льва Эренбурга, разделяющие его мироощущение и эстетику. На их игре — отсвет вполне определенного художественного направления. При этом они прекрасны и поодиночке, их лица впечатываются в память мгновенно. И надолго, «работают» в диапазоне от ужасного до прекрасного, от уродливого до божественного. Такой странной эксклюзивности черты можно встретить разве что в большом кино. Среди персонажей Гринуэя, Альмодовара, Ларса фон Триера, наконец, среди духов и монстров Фредерико Феллини. ЕСТЬ совсем уж удивительные рифмы и нечаянные сближения: когда героини Татьяны Рябоконь вдруг начинают смеяться сквозь слезы — кто не вспомнит легендарную финальную улыбку Кабирии и не оценит это как заоблачный привет от Джульетты Мазины?.. Иногда режиссер почти напрямую цитирует старое кино: беременная блондинка с голубыми глазами и белой лентой в волосах (Вера Рябкова) — совершенно точно пришла в «Оркестра из «Шербургских зонтиков»… Шут (Вадим Демчог), или, как он назван в программке, «счастливый безумец, обитающий при оркестре», цитирует заодно. И мировой театр, делая блистательные блиц-пародии на актеров (от Лоуренса Оливье до Владимира Высоцкого), на режиссерские стили и художественные направления (от Станиславского до Ежи Гротовского, Льва Додина и Романа Виктюка). Шут смешивает в своем дьявольском коктейле театральные имена и эпохи, чтобы настроить оркестр Небольшого драматического на свою — единственную игру.
В этой игре Эренбург «венчает» на сцене высокое и низкое, смешное и ужасное — они существуют в любовно-смертельных отношениях дружбы-вражды. Кажется — удали одно, тут же обесценится, исчезнет другое. Они существуют в чудесном и рискованном балансе, дрожа, перетекая, поддразнивая… Та же беременная музыкантша то изъясняется словами шекспировской Джульетты, то своим ангельским голоском выпевает чистый мат. Сюзанна перед самоубийством сидит на унитазе и с беспомощно-трогательным плачем ест пирожное. Престарелый калека читает санитарке любовное письмо-послание, используя библейский текст из «Песни песней», Два гомосексуалиста держат в руках белоснежный пакет с воображаемым младенцем, оттуда льется струйка воды, словно божья роса. Аномальное, «некондиционное» всегда в их спектаклях соседствуют с чудом, пусть это чудо осуществимо только на территории трансцендентального — мечты ли, сна или игры. Все эти «слабые звенья», гомосексуалисты, самоубийцы, калеки, «женщины на грани нервного срывая собраны режиссером не из патологической страсти к аномальным явлениям, но из театрального желания обнаружить на «зараженной» территории такие простые вещества, как любовь, радость, свет. Не так ли в свое время герой Джека Николсона, «пролетая над гнездом кукушки», ворвался в сумасшедший дом и устроил его пациентам прогулку на корабле и потрясающе веселую и свободную ночь. Он вернул искалеченным людям ощущение свободы и силы, жизни как праздника.
В какие пропасти ни катился бы мир и как бы ни был искривлен человек — в жизни (как и на сцене) всегда есть место смешному и чудесному, и это чудесное и смешное Эренбург добывает вместе со своими артистами из-под грязных завалов.
Кто находит эти спектакли мрачными, по-моему, не знает, что такое настоящий мрак.

Вольский А. Чардаш неудачной любви
Новая газета (Москва). 2001. 19 нояб.

В названии театра, как утверждает сам режиссер, нет никакой издевки над БДТ, просто шалость…
Читать далее …

Начинается спектакль «Оркестр» с появления Актера. Он, используя грассирующий французский, фиглярничает, совершенно произвольно складывая французские слова или подобия слов, объясняя почтенной публике, что Актер — это не Нерон, не Калигула или Гамлет, не роль вообще, а целый оркестр.
В первом действии Актер смешит зрителя, в конце второго, залитый кровью и потом, он с криком — единственным и безнадежным выражением боли от глухоты современного мира — умирает. Вся небольшая труппа театра, собственно, и составляет ОРКЕСТР. Его участники разыгрывают перед зрителем все виды возможной любви. Маленькие осколки прошлого, которые каждый перебирает перед концом, вздыхая и думая: «А ведь все-таки она (любовь) была у меня, так что теперь и умереть не жалко…», предстали в виде мини-спектаклей о неудачной любви.
Свободная любовь, страстная любовь, невинная любовь, жертвенная, даже голубая, разыгранная почти платонически, без слов, одной мимикой, потрясающей актерской парой, — все случаи разобраны с клинической тщательностью, иронично и трагично одновременно, в предлагаемых судьбой уродливых обстоятельствах. Такой вот гипер-Чехов, только у того всегда присутствуют холод и скепсис, а здесь все сдобрено острейшей приправой страсти.
«Любовь бывает только неудачной и трагичной, иначе это не любовь» (Лев Эренбург).
И только эти люди — грешные, несчастные, неудачливые — могут и должны сыграть Музыку. Например, «Чардаш» Монти, который и определяет темпоритм всего спектакля.

Шведова И. Небольшой, но за живое задевает
(Москва). 2001. 21 сент.

По-моему, у нас «Оркестр» обычно играют как комедию женских характеров и положений, но она, скорее относится к разряду «чёрных» пьес драматурга. Автор постановки сделал из неё настоящую драму, даже трагедию, но с элементами фарса.
Читать далее …

Публика очень много смеётся на этом спектакле, ведь режиссёр неутомим в поисках выразительных средств, и актёры «соответствуют» придуманным им трюкам. Одна натуральная печёнка, которую достаёт из «разрезанного» живота «счастливый безумец, обитающий при оркестре» в исполнении В.Демчога, чего стоит. Вообще этот актёр, который играет также безрукого пилота, является своего рода нервом спектакля, составленного из небольших сюжетов, рассказывающих о жизни музыкантш оркестра. Дело происходит сразу после второй мировой войны, поэтому судьба каждого персонажа так или иначе связана с ней. Запоминаются актёрские работы О. Альбановой (Памела), Н. Шапошниковой (Леона), С. Обидиной (Патрисия). Актрисы играют своих героинь ярко, гротескно, но с тонким проникновением в суть их непростых характеров, от чего, видимо, и происходят жизненные неудачи этих женщин. А вообще спектакль получился очень цельный, чему, помимо крепкой и изобретательной режиссуры, в немалой степени способствовало его музыкальное оформление, лейтмотивом которого стал знаменитый чардаш Монти.

Матвиенко К. Оркестр
Театральный Петербург. 2001. №2,.Март.

На Малой сцене Театра им. Ленсовета — новая работа учеников Льва Эренбурга: «ОРКЕСТР» по мотивам одноимённой пьесы Жана Ануя. Нынешний Небольшой Драматический театр знаком зрителю по спектаклю «В Мадрид, в Мадрид!», который ещё два года назад шёл под эгидой «Интерстудио» — Царскосельского филиала Санкт-Петербургской Академии театрального искусства. Сейчас труппа Эренбурга представляет собой вполне самостоятельный организм, с более или менее постоянным репетиционным классом и ленсоветовской площадкой для показов.
Читать далее …

Гранж-интерьер зала во дворе кинотеатра «Аврора», одолженного «интерстудийцам» Международной Федерацией Художников (IFA), как нельзя больше подходил к облику их физиологичного, гротескового «Мадрида». Потом переехали на Малую сцену Ленсовета, «засветились» на фестивалях типа «КукАрт» и «Солнцеворот», снискали расположение андерграундно настроенной публики и заняли пустующую в городе нишу официально существующего «неофициального» театра. Театр Эренбурга по-прежнему работает в стороне и поперёк мэйнстрима — главным образом, в области актёрской техники.

На стыке крайнего проявления чувств и логических перевёртышей существуют и герои «Оркестра». Короткие ануевские диалоги, едва намеченные мотивы, свёрнутые клубком в лаконичной пьесе, проросли в несколько пластов сценической версии. В «Оркестре» действуют шесть женщин — в поисках кого? Объект желания у каждого свой, как и способ защиты от одиночества: муж-грубиян, неверный любовник, тщательно пестуемая девственность, верная память об умершем супруге, любовь к искусству. Они и существуют подобно инструментам — правда, расстроенным и в плохом оркестре. Сплошная настройка и никакой гармонии. Их истории не имеют начала и конца, они проживают свои несчастливые жизни в ожидании чуда, а не получают даже его суррогата.

То, что у Ануя движется в сторону гротеска, — в спектакле Эренбурга и Сквирского обрастает «чувственной атлетичностью» актёров. Именно эта их способность пластически выворачивать наизнанку психологию даёт парадоксальному приёму физиологическую жёсткость. На одной театральной площадке встретились Педро Альмодовар и Лилиана Кавани.
Способ мышления и характер выразительности НДТ мог бы претендовать на лидерство в молодой (совсем молодой!) театральной культуре.

Шуман Д. Re: Искусство крайностей
www.nebdt.ru

Лично я помню свои первые впечатления о Небольшом Драматическом Театре как о чём-то, удивительным образом совпадающим с моим внутренним восприятием бурлящей вокруг жизни. Да, я всю жизнь страдаю от того, что внутри слишком много спрятано, что — увы! — мне не дано выплеснуть это кипящее «много» наружу, и вдруг я осознаю, что передо мной — иная я. В несколько отличном воплощении, но я, чёрт подери! Вот они, потаённые уголочки, вот они, сокровенные складочки души, которые мне никак не удавалось вывернуть наизнанку, вот оно, восторженно-идиотское состояние, о котором я мечтала всю жизнь. А посему позволю заявить, что я — тот самый выносливый среднестатистический зритель, о ком мечтают артисты. Ибо сама, совершенно искренне, отдаю всё своё существо на сцену. Возьмите меня, делайте что хотите с истерзанной трепещущей душой, потому что я вам (как, собственно, и вы мне) доверяю. Я-то знаю, что после спектакля смогу восстановить статус-кво, ибо после действа вы в моей, зрительской, власти.
Читать далее …

Обретение нарушенного равновесия вообще является весьма любопытным моментом в построении отношений актёр-зритель, у НДТ же он акцентирован в особой степени. Ну и что ж тут такого? Ведь театр-то, как известно, полностью выбивается из привычных «кондиционных» рамок, он же по своей сути является уникальным образованием «единичной общности». Пожалуй, эта его черта (препарируя цветаевскую цитату, весьма приблизительно определим её как сплав неповторимых вдохновений, проявляющийся в каждом артисте индивидуально, но всегда в контексте коллективного) и вызывает волну эмоций столь разнообразных по силе и полярности, что прийти к какому-нибудь более или менее единому суждению просто не представляется возможным. А отсюда противоречивые отзывы, не подчиняющиеся закону уравнивания, закону среднестатистического.

Увы, неприятие эстетики театра зачастую приводит не просто к его отрицанию как самостоятельной единицы, но и к нагнетанию ненужных слухов. Хотя, с другой стороны, как же иначе творить миф? Тот миф, которым пропитан НДТ, с самых-самых истоков, как раз и возникает тогда, когда реальное искажается в странном зеркале человеческого восприятия и вырывается наружу в самых разнообразных проявлениях. «Ах, это они?» Ну, конечно! По городу уже давно ходят слухи о безумном режиссёре и команде едва ли не дебилов, которые даже и выучиться-то толком не смогли, а потому платили за свое образование деньги… Нет, артисты Небольшого Драматического учились в филиале Театральной Академии совершенно так же, как и те, кто учился в здании на Моховой (кстати, среди артистов НДТ есть и такие) и, как и все остальные её учащиеся, имеют дипломы СПГАТИ. Пожалуй, именно пушкинский филиал явился испытанием на прочность, туда люди шли сами, а не оказывались там из-за того, что не были приняты в Академию на общих основаниях. Вот отсюда — закалка ребят, которые справляются абсолютно со всем, и справляются так, что только позавидовать можно.
Дело не в том, что молодые актёры оказались хорошо выученными (что-то в этом слове напоминает дрессуру), дело в том, что в процессе обучения, видимо, произошло определение, пусть неосознанное, себя в контексте других, возникло некое духовное сотворчество, которое переродилось в театр. Иначе быть не могло. Каждый из артистов, обладая ярчайшей, бешеной индивидуальностью, не может существовать вне всей труппы, а если и существует, то уже вне рамок НДТ. Так уж случилось, что все ребята объединены неким одним связующим их мироощущением, собственным отношением к видимому снаружи, а потому и играют то и так, что и как видят и чувствуют. Причем они не просто профессионально (интересно, каковы эти критерии профессиональности?) играют, а профессионально проживают представляемое на сцене. Проходит определённое количество времени, дипломная работа «В Мадрид, в Мадрид!» становится спектаклем, на который уже нельзя не сходить, и вот выходит «Оркестр»… Отклик? Всплеск? Нет, волна, огромные цунами-подобные зрительские эмоции. Долгожданное ощущение свободы и полёта, ужас, который переживается на сцене только после того, как его, уже пережитый, возвращает зал… Зрителю дают возможность творить (где ещё такое возможно?), бросая со сцены реплики, взгляды, брызги, жесты, слёзы… Возьми же, побудь с нами!
Абсолютное доверие (равновесное состояние, возникающее во время спектакля из множества ап-даунов) становится постепенно важнейшим стержнем, вокруг которого крутится, извивается в танце фантазии безудержная актерская импровизация, мощнейшая, поражающая воображение игра. Увлекает сам процесс, момент сопричастности, радости творчества, пусть такого убогого, какое может родиться в душе самого обычного зрителя. Разве не для этого в том числе существует театр? Разве можно отказывать себе в удовольствии ощутить безумие счастья, достигнутого страшнейшей ценой? Или это обычно не так происходит, если говорить на более или менее обывательском уровне? «Оркестр», безусловно, спектакль для людей сильных, он действительно требует определённой психической выносливости, но он насыщает такой бешеной энергией, что через три часа всё внутри находится в состоянии бури . И ведь самое интересное, что все «ужасы», показываемые артистами, воспринимаются как единственно возможные в данной ситуации, зритель подспудно готов к некрасивости спектакля, к его напряжённой внутренней струне-верёвке, которая обовьёт горло и дышать не даст. Да только зритель-то (да-да, тот «чуткий» зритель, которого ждут оркестранты) с удовольствием сам на себе узелок потуже затягивает, потому что заранее видит за внешним внутреннее. До предела обострённое и потому кажущееся совершенно противоположным. Помнится, я была поражена услышанным отзывом, где режиссёр рисовался едва ли не вампиром, вот, мол, высасывает всё до конца. А ещё, мол, врач (это был, видимо, намёк на четвёртое высшее образование Эренбурга). Ах, что за ужас! Какой кошмар! Просто-таки упырь какой-то, затаскивает ваш мозг на сцену, где все хищно улыбаются в ожидании жертвы (А сейчас будем кушать!), а потом кровь повсюду! Ай-ай-ай! Тут бы и ещё и пальчиком погрозить, ишь, хулиган! Безобразник, всё искусство нам портит!
А надо-то всего ничего — просто подумать. Не хочется думать? Так открой глаза, забудь обо всем и впитывай кожей каждое движение тела, во сто крат усиленное психологической достоверностью. Ведь и актёры подталкивают к этому — ну, загляни же чуть-чуть подальше, посмотри, что у каждого из нас внутри! Правда, тут же они створки и прихлопывают, слегка задевая по носу любопытного зрителя, но тот уже успевает взвиться пружиной восторга и погрузиться в сокровенность игры. И такой персонаж, как Маню, — это универсальный образ Вергилия, который открывает все тайные коридорчики, это шут, Бог, пародия, дьявол, режиссёр, это внутренний артист каждого зрителя, поэтому-то вместе с ним зал проживает целую жизнь открытий и страданий, завершающихся катарсисом. Мощным, недолгим, но удивительно ярким очищением от «грязи», формально показанной со сцены. Сумасшествие, оказывающееся на самом деле способом познания собственной «внутренней действительности», является просто одним из множества планов, в которых существует сознание.

Игра на грани, игра со зрителем, которого толкают на грань (но не за неё), грань игры… Максимальное обострение. Предельность, границы, которые постоянно раздвигают, психологизация самых физиологических действий — вот то, что определяет эстетику театра. Постоянный накал — выше, выше, ещё жарче!, и вот — та точка, дойдя до которой, зритель вроде бы и не может больше вынести обрушивающийся на него хаос. А артисты, замирая и балансируя на этой ещё одной грани, буквально на ладонях выносят за сцену ещё искрящиеся угли действия… И возникает ощущение бешеного спуска с крутой горки, внутри всё бухает, так сладко замирает!..
Надо ли показывать эту якобы грязь или не надо — личное дело режиссера. А вот пойти или нет — это решать зрителю. Только надо помнить, что жизнь — штука дурацкая, и постоянно прятаться от неё, захлебываясь в сладких слюнях обаятельных хэппиэндов, просто невозможно. Может, стоит разок заглянуть в себя, в своё самое непредсказуемое «я», не там ли прячется ответ на вопрос «кто я»? Заглянуть в эту пропасть и взмыть вверх, в самые выси, воспарить над бездной, продравшись через вовсе и не шекспировские страсти. А воспарив, понять себя — такого, какой есть, глупое Божие создание, повторяющее себя самого в сотворении, то есть рождении, своего мира… В памяти невольно всплывает сцена начинающихся родов оркестрантки и одновременной гибели одного из пациентов. Извечная антитеза, наилучшим образом отвечающая эстетике театра. И опять мы возвращаемся к обретению долгожданной гармонии, нарушенного равновесия (вверх-вниз, только теперь обязательно «вниз-вверх») в только что пережитом ужасе. Пережитое же наполняет зрителя сумасшедшей энергией, потому что, противореча законам логики, он очистился грязью.

…»Американцы ходят в театр не для того, чтобы страдать вместе с героями, узнавать в них себя, запутываться в проблемах бытия, переживать катарсис. Они любят комедию (а ещё больше мюзикл) как раз за возможность отвлечься от реальности как таковой, увидеть нарядную неповседневность, эффектные и поучительные образы-маски, похожие на реальных людей, обязательно найти счастливый выход из запутанных положений, не забираясь в метафизические дебри и не отрываясь от логики здравого смысла (Николай Песочинский)»…
Ну, что же… Давайте просто забудем о вековых традициях русского театра и станем американцами.
DOWN?

Долматова М. Скрипка и немножко нервно
Мобильная фестивальная газета «Отсебятина». 2002.  №1 (5), апрель.

— Перестань сейчас же! — закричал Знайка. — От твоей музыки уши болят!

— Это потому, что ты к моей музыке ещё не привык. Вот привыкнешь — и уши не будут болеть.
Читать далее …

Вы посмотрели «Оркестр» Небольшого Драматического Театра (НДТ)? Какие ощущения? Увиденное вызвало у вас резкое неприятие, непонимание, отвращение или, напротив, ошеломило, восхитило, взволновало до слез? Обе реакции в данном случае совершенно нормальны и закономерны. Странно, если «Оркестре не вызвал у вас вообще никаких эмоций. Потому что НДТ из разряда тех театров, о чьих спектаклях хочется думать, говорить, спорить…

Немного истории. Небольшой Драматический Театр родился в 1999 году из выпускного актерско-режиссёрского курса Царскосельского филиала СПб Государственной Академии Театрального Искусства «Интерстудио». «Отцом» театра стал руководитель курса Лев Эренбург, Выпускной спектакль-трагифарс «В Мадрид! В Мадрид!» (по пьесе X. Мильяна «Цианистый калий… с молоком или без?») в буквальном смысле ворвался в театральный мир Петербурга, довольно жестко поделив люд на тех, кто «за» и тех, кто «против», «Мадрид» — «игра в Испанию» с круговертью странных, физически или психически неполноценных персонажей, чья жизнь производила равно трогательное и брезгливое впечатление.

В «Оркестре» — тоже «изнанка» жизни. Маленькую пьесу Жана Ануя Эренбург и его актёры превращает в трёхчасовое зрелище, наделив индивидуальной историей даже самых незначительных персонажей, и сочинив новых. Эпизоды сочетаются друг с другом по контрасту, лирические воспоминания сменяются трагическими, за лёгким комизмом следует фарсовая брутальность. Существование актеров остро, надрывно — «в ритме чардаш». Их герои — оркестранты — старая дева и «давалка», несчастная любовница и парализованная жена, инвалиды, геи, сумасшедшие — они жалки, смешны, отвратительны и… трогательны. Пациент богадельни Агасфер (С.Уманов) неприятен, мерзок в своей старости, тем более нелепо и жалко его увлечение молодой санитаркой (Н.Шапошникова). Но тем пронзительнее звучит её смех-плач над любовным письмом, тем страшнее его пляска в огне. В однополой любви Директора заведения мсье Лебонса (А.Харитоненко) и его друга Мориса (В. Сквирский) есть что-то отталкивающее, неестественное. Но с каким счастьем, с какой нежностью они обращаются с воображаемым ребёнком — мечтой, которой едва ли дано осуществиться. По сути, каждый персонаж, каждая история-некий парадокс жизни, когда высокое оборачивается мерзостью, а в уродливом вдруг проступает красота. В этой парадоксальной гротескности всего сущего — особенность спектаклей НДТ.

Сложно говорить о четкой «системе» применительно к «Оркестру». Маню, счастливый безумец, обитающий при оркестре, (В. Демчог) перед началом действа, захлёбываясь. разыграет перед нами то, чего мы не увидим: Станиславский, Брехт, Гротовский, Арто… Актёры НДТ не существуют в этих системах. Они как бы играют в них, пытаются освоить, соблюдая при этом ироническое отстранение. Натурализм и условность, фарсовость и сентиментализм, абсурд и психологическая драма. Актёры НДТ, окончившие Интерстудио три года назад, продолжают учиться и в профессиональном театре, словно не в силах отказаться от богатства разных театральных «языков» во имя какого-то одного. «Оркестр» в какой-то степени — спектакль о театре. Безумец Маню живёт театром, болеет им, смеётся над ним и боится его. Но в этой болезни он счастлив. Ибо в театре заключена огромная сила, способная, несмотря на жизненные катаклизмы, преображать людей, дарить им очищение и просветление (благость? потрясение? радость?).

Долматова М., Котин М. Со дна в Мадрид и наоборот
Деловая панорама. 2002. №14 (178), 15-21 апреля.

Какие театры работают в нашем городе?

БДТ, Александринский, на Литейном… Однако последнее время со старыми коллективами, материально и технически обеспеченными, все активнее конкурируют недавно образованные маленькие театры, зачастую даже не имеющие своей сцены. Пожалуй, самый успешный из них — театр с характерным названием «Небольшой драматический».
Читать далее …

Новых театров за последние годы в Петербурге возникло немало. Их названия то появляются, то исчезают с театральных афиш. Хотя вернее называть их «театральными коллективами», а не театрами. Эти сообщества артистов и режиссеров — «передвижники» (в прямом и переносном смыслах) в просторах, подвластных Мельпомене. Они бездомны — у них нет своих площадок. У них нет своих костюмов. И даже зачастую нет зарплат. Но они работают. Такие театры организованы не нашедшими себе должного (по их мнению) применения в театральной жизни выпускниками театральных вузов. Со всеми последствиями — хорошими и дурными. Коллективы таких театров — это словно кордебалет, выступающий на сольных ролях. Кто сказал, что «корда» не может станцевать соло? Иногда может, даже лучше иных фаворитов. Ей просто не дают.

Небольшой драматический театр, выступающий ныне на сцене Театра имени Ленсовета, — один из таких коллективов. Но есть отличие: он уже сумел доказать свое право на независимую жизнь. Родился НДТ 1 сентября 1999 года из выпускного актерско-режиссерского курса Царскосельского филиала Петербургской государственной академии театрального искусства «Интерстудио». Отцом театра стал руководитель курса — Лев Эренбург. Все началось с постановки трагифарса «В Мадрид! В Мадрид!» по мотивам пьесы Мильяна «Цианистый калий… с молоком или без?». Это был дипломный спектакль, который получил жизнь вне учебной сцены. В «Мадриде» перед зрителем разыгрывается «игра в Испанию» с круговертью странных, физически или психически неполноценных, иногда — пугающих персонажей. Своим появлением спектакль довольно жестко разделил театральный народ Петербурга на тех, кто «за» и тех, кто резко «против».

Спустя полтора года (репетиционный период в НДТ не из коротких) появился новый повод для споров — спектакль «Оркестр». В нем снова на сцене — изнанка жизни, человеческие странности, гадости, низости и… смех. Смех над тем, над чем обычно не принято смеяться, что вообще не принято выставлять напоказ. Старая дева и «давалка», безнадежно больная жена и несчастная любовница, инвалиды, геи, безумцы — они жалки, смешны, порой — отвратительны, но трогательны. Парадокс жизни, при котором красота вдруг оборачивается мерзостью и наоборот, стал отличительной чертой спектаклей НДТ. Здесь и шокирующий натурализм, и фарс, и острый психологизм, и гротеск.

Такая творческая «неразбериха» весьма характерна для Небольшого театра. Из этого даже родилась своя идеология. В коллективе нет жесткого распределения ролей — в процессе работы над постановкой каждый участник может попробовать себя чуть ли не в любой роли (разительное отличие от «традиционных» театров, где роли распределяются очень жестко). Актер даже может поработать немного режиссером или сценаристом — в Небольшом не считается грехом слегка видоизменить первоначальный режиссерский замысел и даже саму сюжетную фабулу. Это вполне закономерно: пожертвовав «социальной устойчивостью», участники подобных проектов получают взамен творческую свободу… Сейчас НДТ трудится над новой постановкой по мотивам пьесы Горького «На дне». По словам режиссера Льва Эренбурга, спектакль должен получиться «нежным, трогательным, поэтичным» — и это будет вопреки традиции ставить спектакль про босяков грубо, жестко и мрачно.

Светлое «На дне» — уже интересно. Однако до премьеры еще ох как далеко. А что за это время произойдет в Небольшом драматическом с «первоначальным замыслом», одной Мельпомене известно.

Печаль в ритме Чардаш
Пуп. 2002. №2, февраль.

Опять театральные подмостки намекают нам, что хороший спектакль — далеко не самое скучное времяпрепровождения. Обычно рассказывая о вечерах, проведенных в театре, мы вспоминаем красиво-костюмные, высококультурные, но все-таки довольно занудные представления, которые принесли такую известность русскому театру.
Читать далее …

Как альтернативу классическим постановкам серьезных драматических театров, мы рекомендуем вам спектакль «Оркестр» питерского Небольшого Драматического Театра (НДТ).
Перед вами развернется динамичный и яркий экскурс в человеческую психику, полный подтекстов и представленный намного увлекательнее любого голливудского триллера. Ситуации, в которых оказываются герои пьесы Жана Ануя, до боли знакомы нам и поэтому смешны, а живая и провокационно-ассоциативная игра актеров заставляет спектакль смотреться легко и непринужденно.
Постановка Льва Эренбурга удивительным образом сочетает в себе смешное и трагическое, серьезный режиссерский подход и самоиронию, в общем, все то, чего сегодня так не хватает зрителю на современной сцене.
Уже после первых спектаклей НДТ критики заговорили о рождении нового театра со своим языком, эстетикой и философией. Продюсеры «Оркестра» Сергей Швыдкой и Алексей Агранович уверены в том, что эта труппа займет достойное место на московской сцене, а ее работы будут по достоинству оценены как театральными знатоками, так и рядовым зрителем.

Владимиров А. Большое искусство небольшого театра
Город. 2002. №2, 16-22 янв.

Среди театралов молодого поколения НДТ чаще называют «классной командой эренбуржцев» — в честь художественного руководителя театра Льва ЭРЕНБУРГА. Два с небольшим года назад возникло это самостоятельное творческое объединение, состоящее в основном из выпускников одного из филиалов питерской Академии театрального искусства, и уже доказало свое право на существование. Две постановки НДТ стали не только неотъемлемой частью театральной жизни северной столицы, но и погремели на международных фестивалях и на недавних гастролях в Москве. Теперь с ними может познакомиться и петрозаводский зритель.
Читать далее …

Самая известная постановка НДТ на сегодняшний день — трагифарс «В Мадрид… В Мадрид…» по пьесе Х.-Х.-А. Мильяна. Спектакль участвовал в семи театральных фестивалях, получил Гран-при регионального фестиваля «Рождественский парад», ряд специальных призов за лучшие актерские работы в России и за рубежом. Последней наградой спектакля стала победа в номинации «театральный эксперимент» на международном фестивале «Театр без границ». Эта постановка имеет яркий, стремительный сюжет. Фарсовость ситуаций, гротескно заостренная манера игры сочетается в нем с глубиной психологических мотивировок — удачное переплетение испанских страстей и истинно питерского интеллектуализма. Герои постановки могут выглядеть и идиотами, и мудрецами. Танец в инвалидных колясках и расчлененка в чемодане — это лишь не многое из того, чем порадует зрителей азартное, нон-конфомистское представление. Финал не только шокирует неожиданностью развязки, но и дает повод к размышлениям.

Последняя работа театра — спектакль «Оркестр» по мотивам пьесы классика французского театра ХХ столетия Ж. Ануя. НДТ предлагает свою версию, далеко отходящую от авторского текста. Жанр спектакля является собственным изобретением театра и определен как «печаль в ритме чардаш». Печали и сочувствия в спектакле много, как и смешных и даже фарсовых ситуаций. Герои — оркестранты и пациенты лечебницы для жертв войны. Их взаимоотношения то ли существуют на самом деле, то ли возникают в воображении безумца, возомнившего себя создателем. Насмешка, сострадание, омерзение — эти и многие иные сильные эмоции по воле создателей спектакля захватывают зал. Неожиданный финал дает всем событиям новое толкование…
Обе постановки, совершенно не похожие на первый взгляд, сродни друг ругу своей внутренней наполненностью, мироощущением, безысходным трагизмом в обличии заманчивой истории. Театралы называют то, что происходит на сцене НДТ, «бьющей наповал жизнью». Хотите убедиться? Приходите и смотрите…

СПбГБУК "Театр-студия "Небольшой драматический театр"

на сайте использованы фотографии Михаила Павловского, Марии Павловой, Галы Сидаш, Тимура Тургунова, Павла Юринова, Елены Дуболазовой, Ирины Тимофеевой, Евгения Карпова.

Яндекс.Метрика