Премьера спектакля «Дульсинея» в Государственном «Небольшом драматическом театре» (НДТ) – небанальный рассказ режиссера-постановщика Кирилла Семина о кажущихся, мнимых и настоящих ценностях, имеющих место в жизни каждого человека.Читать далее …

Сюжетно спектакль «Дульсинея» очень близок сразу двум драматическим первоисточникам – пьесе Александра Володина «Дульсинея Тобосская» и мюзиклу Геннадия Гладкова «Дульсинея Тобосская». Прошло уже несколько лет с тех пор, как благородный Дон Кихот Ламанчский покинул этот мир. Его верный оруженосец Санчо Панса странствует по Испании в поисках заработка. Исхудавший сверх всякой меры, мало похожий на свой собственный литературный образ, в один прекрасный день он встречает в Тобосо «ту самую» крестьянку Альдонсо, которая и является воспетой Дон Кихотом Дульсинеей.

Простолюдинка, замученная тяжелой работой и подурневшая раньше времени, ничего не знает о том, что рыцарским подвигом благородного идальго ей уготовано бессмертие. Санчо Панса рассказывает о странствиях своего господина, о его чести и благородстве, о его неординарном уме и широком сердце. И Альдонсо решает изменить свою жизнь. Она отправляется в Толедо, где встречает странствующего философа Луиса, готовящегося стать монахом.

В странноватом и совершенно приземленном человеке, не имеющим ничего общего с Дон Кихотом, странноватая крестьянка, мало в чем похожая на Дульсинею,  видит именно те качества идеального мужчины, о которых ей рассказывает постройневший и погрустневший Санчо…

Многонаселенная персонажами володинская пьеса в новом спектакле НДТ сведена всего к трем персонажам: Санчо, Альдонса и Луис. Однако это поразительным образом не лишило ее симфонизма повествования, многослойности образов, создаваемых на камерной сцене наконец-то обретенной «бездомным» долгие годы НДТ собственной площадки (пр. КИМа, д. 6, лофт More Place, 1-й этаж).

Искусное музыкальное, световое и звуковое оформление постановки,  и, конечно же, игра прекрасных актеров Ольги Альбановой, Даниила Шигапова (Луис) и Александра Белоусова (Санчо) создают осязаемый мир европейского Возрождения, сквозь гуманистические белые «кружева» которого проступают мрачные каменные лабиринты недавнего Средневековья.

Очень откровенная история взаимоотношений мужчины и женщины, рассказанная без драматического пафоса и не скрывающая беспомощности настоящей любви, изобилует остроумными жизненными коллизиями и акцентами, которые остаются узнаваемыми и через 400 лет после выхода в свет книги Мигеля Сервантеса. К счастью для зрителя, в камерной «Дульсинее» есть масса моментов, заставляющих навзрыд смеяться и буквально кожей понимать, что и в жизни человека эпохи Возрождения, и в жизни современного обитателя асфальтовых джунглей есть масса ситуаций, в которых только от самого человека, от его личного выбора зависит, будет ли он жить осмысленной жизнью, в которой есть любовь, или влачить биологическое существование, пропитанное злобой.

В спектакле в исполнении артистов звучит живая музыка Геннадия Гладкова — та самая, которая звучала в знаменитом мюзикле Театра им. Ленсовета с участием Алисы Фрейндлих. Позже на основе этого спектакля Светлана Дружинина сняла фильм с Натальей Гундаревой в главной роли. Однако работа НДТ настолько отличается по режиссерскому настроению и по актерскому рисунку от более ранних театральных и кинематографических первоисточников, что «мюзикловые» номера (их в «Дульсинее» четыре) не довлеют над камерной историей, не сдвигают общее ощущение общечеловеческой истории в сторону все-таки экзотической для России испанской музыкальной эстетики.

«Дульсинея» НДТ — это не музыкальное представление на ратушной городской площади. Это древний, богато иллюстрированный драгоценными миниатюрами ручной работы фолиант, в котором написана история о нашей сегодняшней жизни – изрядно «средневековой» в плане чувств, но все еще не безнадежной в смысле скорого «возрождения».

Александр Быстрых, специальный корреспондент НЕВСКИХ НОВОСТЕЙ

«Дульсинея» в Небольшом драматическом – натуральное художественное полотно. То есть прямо картина. Ещё не высохшая, но уже с понятным мощным цветом, светом и звуком. Местами сыроватое, с тускловатыми пятнами подправленных штрихов (Кирилл Сёмин говорит, что есть над чем ещё работать), это полноценное произведение, которое в известной степени ломает привычный образ этого театра, выходит за его рамки. Такого тут ещё не было. Это такие малые голландцы в репертуарной обойме НДТ, спрятанные сокровища, без которых Эрмитаж не Эрмитаж. Образно говоря, потому что по факту вышел несомненный Гойя с его многозначностью и силой… Читать далее …

Нет-нет, всё «фирменное» присутствует: и смех, и слёзы, и любовь. Но то ли Сервантесом навеяло, то ли Володин не поддался – вышло удивительное, невообразимое в этом театре сочетание очень тонкого, пронзительного чувства и исключительного мягкой, нетипичной для них, иронии, чуть притушенной игры и вот да – володинской горечи повседневности. Сказать, что я была ошеломлена, – ничего не сказать. Я просто не знала, как реагировать, что со мной впервые. Но скажу, что лично я счастлива… Я была в курсе волнений режиссёра, я понимала, что в такие сроки спектакли не делаются, я видела, как устали артисты… И всё-таки Гойя! То есть шедевр, который пополнит коллекцию. Неуловимый и отчётливо ясный, не поддающийся классификации и единственно возможный, с уникальной техникой «творения», с глубокими красками и приглушённым фоном, с призрачностью и оттенённой прозрачностью… В этом смысле особого внимания заслуживает, конечно, работа художника, потому как такого интересного оформления сценического пространства я в НДТ ещё не видела. Многоуровневый фон с этими самыми цветовыми пятнами, световыми снопами, позволяет выделить самое важное, самое главное – ту ниточку личного, о которой говорил Сёмин.

Никакой новой истории нам не предлагают, почти всё – по сервантесовскому «Дон Кихоту», точнее – по володинской, пусть урезанной, «Дульсинее». Режиссёр тут полагается скорее на зрительский бэкграунд, в котором обязательно присутствуют какие-то свои образы и воспоминания (не легендарная постановка в Ленсовета, так хотя бы фильм Дружининой), нежели на собственную трактовку произведений. И это правильно – нам в общих чертах знаком сюжет, о том, чего не показали, мы вполне догадываемся и знаем, чем примерно вся эта история закончится. Но с каким же интересом и пристрастием мы следим за происходящем на сцене и, чёрт побери, с каким же отчаянием не перестаём надеяться! Всё время же тянет поверить во что-то этакое, мы же все внутри себя – то дамы, то рыцари прекрасные… И ищем одного и того же, посмеиваясь и смахивая украдкой слёзы.

Сумасшествие, морок, безумие Алонсо Кихано (Даниил Шигапов), умирающего в начале постановки, лишь подтверждают то, о чём мы всегда знали: они вечны и совершенно реальны, как вечно и реально стремление души человеческой обрести любовь, пусть сойдя с ума. Это с ней, с любовью, буквально встречается Санчо Панса (Александр Белоусов), который должен передать Дульсинее последнее письмо Дон Кихота. Это от неё бежит и к ней приходит Луис, чтобы остаться навсегда (ах, какая дивная параллель! Луиса, разумеется играет тот же Шигапов). О ней мечтает, того не ведая, Альдонса (Ольга Альбанова), которая собственно этой любовью живёт, щедро раздавая её страждущим… Низкая, физическая, возвышенная, невысказанно-потаённая, выставляемая на посмешище, поруганная, достойная преклонения и обожания – это всё она, та, которую ищем мы. Но у всякого к ней свой путь, всякий претерпевает ровно столько, сколько выпадает на его долю. А выпадает всем и нестерпимо много. Санчо Пансе никак не вернуться домой, он, подтрунивавший над своим господином, в известной мере хранит верность Дульсинее. Плутоватого простака, ищущего выгоду везде и во всём, Белоусов играет без изысков, но совсем неоднозначно. Что там? Плотское желание, сочувствие? Не случайно же именно он оказывается трувером, менестрелем, по-своему воспевающим Дульсинею (уже свою собственную). И отрывается он от неё с кровью в прямом смысле этого слова… Луис, несчастный девственник, жертва и победитель, эхо Дон Кихота и антипод Санчо, узнаваем и принимаем сразу же, с первой минуты. Это интимная дрожь души, это вечная, совершенно недосягаемая любовь в её материальном воплощении. Шигапов, мне не стыдно сказать, в этой постановке гениален. Он не просто вписывается фактурно, он настолько содержателен сам по себе, что вполне мог бы и обойтись без слов. Где парит он, куда затягивает своим больным взглядом? Я, признаюсь, в некоторых моментах чувствовала себя на всё готовой Альдонсой… У Володина Луис повторит судьбу своего предшественника (вот она, эта горечь!), Сёмин предлагает концовку более жёсткую, но в то же время куда более милосердную. Смерть Луиса – не утрата. Последним и единственным поцелуем своей Дульсинеи он наконец обретает любовь. Обретает себя. Прозревает в известном смысле – Альдонса надевает на мёртвого Луиса очки…

Об Оле Альбановой отдельно скажу. «Простая селянка» с огромным сердцем, Альдонса в этом спектакле – удивительное воплощение женщины. Возлюбленная, любящая, мать, сестра, гулящая девка, на которой и жениться-то совсем не обязательно… Это её доля – встречать и провожать, губить и спасать, сводить с ума и излечивать. Грубоватая, наивная и смешная, она возвышенно прекрасна. Я не знаю, как это можно играть, и я не понимаю, как Альбанова это делает. Но весь спектакль – это, конечно, она. Её на сцене так много, что она выплёскивается через край, ей буквально не хватает места. Она, похоже, это чувствует и пока ещё сдерживается, приноравливается к этим обстоятельствам, «по-актёрски» притормаживая в каких-то моментах. Но я очень хорошо представляю себе, как это будет через месяц-другой. И сердце моё уже останавливается. Думаю, что труднее, сложнее роли Альдонсы у неё, наверное, не было: ни в «Мадриде», ни в «Ю» не было такого тяжёлого груза «наследия», как здесь, в «Дульсинее». И тот акцент на использовании музыки Гладкова, о котором говорил режиссёр, в данном случае, мне кажется, не срабатывает, песни занимают тут совсем не центральное место. Поющая Альбанова – это прекрасно, кто спорит! Но одно дело заведомо музыкальный спектакль, другое – постановка, в котором куда важнее и интереснее драматическая составляющая (а это именно тот самый случай). И Оля всю музыку скрадывает, если можно так выразиться, её ровно тот минимум, который нужен, который драматургически оправдан. Поскольку у Сёмина тональность спектакля кардинально отличается от предыдущих вариантов, то и песни звучат иначе. В них нет ни задора и лёгкости Фрейндлих, ни лирической грусти Камбуровой. У Альбановой с самого начала – это безумная тяжесть, прекрасно выраженная сильным низким вокалом с хрипотцой, это то ли колыбельные, то ли обрывки мыслей, напеваемых под нос… Она всё знает заранее, как это знает и чувствует любимая и любящая женщина. Потому что это всегда – чуть больше, чем любовь. В финале, склонившись над телом Луиса, она даже не поёт – произносит: «Любовь моя, грусть моя, жизнь моя» и добавляет, погружаясь во тьму: «Мечта моя…»

Дальше я, к стыду своему, ничего не помню. Очень может быть, что и этой последней фразы не было. Очнулась я в полной тишине, нарушаемой далёким скрипом ветряков. Крутились неторопливо руки-крылья – всё вернулось на круги своя. И ещё угадывался в темноте вечный, сиюминутный, чужой и такой знакомый силуэт… И именно в эти мгновения, в самом конце, вдруг окатило абсолютно володинскими ощущениями жалости, неизбывной надежды и, как ни странно, подспудного стыда. Покалывающей болью всегдашней утраты, неудержанного счастья…

В Небольшом драматическом такого, по-моему, ещё не бывало. Теперь, слава богу, будет. Кирилл, я тебе говорю огромное своё человеческое спасибо – «Дульсинея» прекрасно горька, мучительна и сокровенна. Хрустальна и хрупка. Береги её…
Дарья Шуман

 

«Я знаю, он труден, твой путь и суров,
Он беден друзьями и полон врагов,
И вся-то отрада, вся честь и награда –
Любовь моя, грусть моя, жизнь моя».
Ю. Ким

Любителям академических занавесов, бархатной обивки кресел, золотых канделябр и коньяка с икрой в буфете, наверное, в Эко-Лофт More Place будет чего-то не хватать. Это демократичное по атмосфере и внешнему антуражу место очень органично, на мой взгляд, создаёт бэкграунд для спектаклей Небольшого драматического театра Льва Эренбурга. ― Оголённые кирпичные стены, затянутый в чёрное лаконичный зрительный зал, пространство сцены, что находится на расстоянии вытянутой руки… ― всё просто, всё открыто. Но, как известно, простота ― приют гениев. И за кажущейся простотой выбранной формы скрывается живая душа театра, ― его любящая и жаждущая взаимной любви сущность.
Читать далее …

Театр, как вид искусства, ― самый интерактивный, любая фальшь в нём чувствуется мгновенно. Чуть где-то переиграл или, наоборот, не дотянул, и всё ― контакт со зрителем уже нарушен. Это заблуждение, когда говорят, что зрителя можно легко обмануть. Да, порой, он готов прощать некоторые шероховатости, возникшие по ходу спектакля, но это только в том случае, если публика уже любит театр, если контакт на уровне сердца уже установлен. Мне показалось, что у Небольшого драматического театра взаимоотношения с публикой налажены, ― они честные, откровенные и построены на взаимной симпатии.

По моему убеждению, люди в театр сейчас ходят не для того, чтобы вести мощную интеллектуальную работу, только поймите меня правильно, я не говорю о том, что происходящее на сцене должно быть примитивным и одноклеточным, я говорю о том, что в театр приходят, чтобы сопереживать. Думать и анализировать зритель будет потом, после спектакля. А сейчас, в первую очередь, он хочет испытать сильные чувства и эмоции. Он хочет плакать и смеяться. Ему нужен театр, обращённый к его сердцу, к его чувствам. Мне видится, что НДТ сумел найти такую форму и интонацию, такой способ подачи, при которых зритель хочет возвращаться в этот театр вновь и вновь. У театра уже есть свой зритель, он любит его и приходит сюда за вполне конкретными вещами. Так, по крайней мере, мне показалось при взгляде на публику, что собралась в театре субботним вечером 27 февраля на премьеру по пьесе Александра Володина «Дульсинея».

Оказавшись в театре впервые, я почувствовала некую эмоциональную связь, которую невозможно перепутать ни с чем другим, существующую между театром и его публикой. Всё, что происходило в поле сцены, ― все составляющие режиссёрского решения, каждая эмоция актёрской игры доходили до зала и касались каждого зрителя, вызывая его душевный отклик, ― то самое сопереживание. Это было видно, и это хорошо чувствовалось. Всегда здорово, когда присутствуешь при подобных вещах. Мне кажется, это и есть таинство театрального действа, когда можно кожей ощутить возникающее в зале всеобщее электричество.

Выбранная пьеса Володина изначально по тексту больше, в ней много персонажей, из которых режиссёр Кирилл Сёмин оставил только трёх: Альдонсу, Санчо Панса и Луиса. Дон Кихот появляется в самом начале действа и тут же умирает, всё оставшееся время спектакля, присутствуя в нём незримо, как символ всего бескорыстного и возвышенного.

О чём спектакль? ― Да, о любви, конечно. Об её острой нехватке во все времена во всём мире, о жажде любви, об её потере и большой подмене. Альдонса, в исполнении актрисы Ольги Альбановой, по сюжету прекрасная дама сердца Дон Кихота, которую он воспел как идеал красоты, женственности и чистоты, предстаёт в начале спектакля циничной, огрубевшей резкой женщиной. Какой уж там идеал! Она, уставшая и физически, и морально, задавлена тяжёлыми крестьянскими буднями, обыденной бесцветной рутиной, грубостью окружающего её мира. Она искренне не понимает, почему человек, который так боготворил её, ни разу даже с ней не заговорил. Но душа этой женщины, свернувшаяся калачиком, словно забитый зверёк, окоченевшая от скотской жизни, пусть очень робко, но всё ещё желает любить и быть любимой по-настоящему. Не имея возможности, не умея делать этого красиво, ― душа всё равно тянется к тому идеалу, что нарисовал в своём сердце, а потом запечатлел в книге её несостоявшийся возлюбленный ― Дон Кихот. ― В книге, которую она и прочитать-то не может по причине свей неграмотности! Но она всё равно хочет пусть каплю, пусть самую малость, но походить на этот придуманный идеал, потому что, находясь даже на дне, в самой грязи, осталась в ней маленькая толика человеческого достоинства и та удивительная человеческая способность внимать и сопереживать прекрасному. Душа грубеет, ― в ней так много боли и разочарований, но это не значит, что её совсем нет.

И тут предметом неожиданной любви Альдонсы становится молодой человек по имени Луис (актёр Даниил Шигапов). Оскорблённый, недолюбленный, ущербный, униженный как мужчина и потому не способный любить как настоящий мужчина, он всю свою огромную обиду и злость пытается маскировать любовью к богу, которому он собирается служить. Как часто проповеди о вселенской любви читают нам те, кто не знал и никогда не узнает, что же такое любовь. Абсолютно убогий, искорёженный Луис находит в уставшей и вульгарной Альдонсе то, чего он никогда не получал от женщин: человеческое участие, заботу, внимание и женскую ласку, пусть грубую, примитивную, но ласку. Эти двое почти идеальная пара. Но обрести идеал в неидеальном мире без последствий ― невозможно.

На фоне всего происходящего Санчо Панса (актёр Александр Белоусов), оставшийся без своего славного господина, словно потерянный подросток, которому показали путь, ― но пройти его в одиночку он не способен. Общение с Дон Кихотом, безусловно, отложило отпечаток и на его душу и всю его оставшуюся жизнь, но он понимает, что жить так, как жил его хозяин, он не сможет. Дух его не так силён. ― Для него этот идеал не доступен. Поэтому он пьёт и собачится с каждым, кто отзывается о его господине не достаточно уважительно, за что и получает регулярно от «добрых людей» разбитое лицо и отбитую печень.

Что ж не стану раскрывать все перипетии спектакля, думаю, что многие захотят увидеть его своими глазами и, возможно, сделать свои выводы. Как я и говорила в начале, интеллектуальная работа начинается после спектакля. А во время действия, я надеюсь, вы будете также, как и я, наслаждаться великолепными профессиональными актёрскими работами, не сфальшивившими ни в малейшей интонации. Честной режиссурой, не скатившейся ни в одном действии или мизансцене в такое популярное в наше время активное заигрывание с публикой и откровенную пошлость. И, наконец, вы сможете услышать просто прекрасный текст мастера, написавшего пьесу, так органично украшенную песнями, что вошли в спектакль, с простыми и правдивыми строками стихов (поэтов Ю. Кима, В. Константинова и Б. Рацера):

«В городах и далёких провинциях,
Во дворцах и на скотном дворе,
Снятся женщинам верные рыцари –
Те, что их увезут на заре.
Увезут их от слёз одиночества,
От постылых наскучивших благ,
Ах, как хочется, хочется, хочется,
Чтобы всё было именно так!»

Елена Кузнецова

 

Мать и отец засидевшейся в девках селянки Альдонсы мечтают побыстрее выдать ее замуж. Но на тобосском безрыбье выбрали жениха сколь неказистого, столь и мнительного. Подозревает жених, ни много ни мало, что вручают ему в жены возлюбленную ныне покойного Дон Кихота Ламанчского. Родители, чтобы спасти репутацию дочки, вызывают единственного человека, который может развеять подозрение жениха, — верного оруженосца Санчо Пансу. Сценой потчевания Санчо в доме родителей Альдонсы и начинается пьеса Александра Володина «Дульсинея Тобосская».
Читать далее …

Сытый, пьяный, расчувствовавшийся бродяга объявляет Альдонсу той самой Дульсинеей и… понеслось. Публичный дом и культ прекрасной дамы, благородные рыцари под окном и тощий Луис, новый покоритель ветряных мельниц, с распятием вместо меча. 1615 год. Селение Тобосо.
Володинская «Дульсинея Тобосская» была в афише фестиваля «Пять вечеров» не раз. Привозил спектакль Лысьвенской драмы Тимур Насиров, приезжали со своей «Дульсинеей» ярославские студенты Александра Кузина, как отборщик «Володинского» я видела еще несколько «Дульсиней», самая заметная из которых шлав Московском ТЮЗе в постановке Виктора Крамера. Все эти спектакли обращались непосредственно к пьесе Володина, а не к мюзиклу Гладкова, благодаря киноверсии которого (с Натальей Гундаревой в главной роли) эта пьеса стала известна широкой аудитории. «Дульсинея Тобосская» — может быть, и не лучшая пьеса Володина, а музыкальный фильм Светланы Дружининой и вовсе не соперник «Пяти вечерам» Михалкова или «Осеннему марафону» Данелии, но созданная Володиным селянка Альдонса, наряду с Тамарой из «Пяти вечеров», Настей из «Происшествия, которого никто не заметил», Аллой из «Осеннего марафона», — героиня исключительная, гениальная в своем роде. Спектакли по этой пьесе зачастую получались неровные, неказистые — не то Сервантес, не то Володин, — но каждая виденная мной Альдонса-Дульсинея стоила того, чтобы об этом спектакле писать, говорить, включать его в программу фестиваля «Пять вечеров».У «Небольшого драматического театра», который сыграл премьеру своего камерного спектакля «Дульсинея» на закрытии Володинского фестиваля в пространстве большой сцены Театра на Литейном, актриса на роль Дульсинеи совершенно очевидно была. Пожалуй, именно распределение Дульсинея — Ольга Альбанова и позволило включить спектакль в афишу вслепую. И не жалеть даже, что спектакля не случилось, кроме двух песен Альдонсы и, пожалуй, одной финальной сцены.
Начинающего режиссера Кирилла Семина, очевидно, привлекала не столько пьеса Володина, сколько ее заглавная героиня Дульсинея/Альдонса, и он составил свою сценическую композицию вокруг этой героини, составил из нескольких сцен пьесы Володина, нескольких песен мюзикла Гладкова и эпиграфа из Сервантеса. В спектакле оставлено всего три персонажа: селянка Альдонса, похудевший Санчо Панса (Александр Белоусов) и тощий монах Луис (Даниил Шигапов). А насыщенная героями и событиями пьеса превращается в постапокалиптический мюзикл, бардовский вечер на пепелище. Где-то на дне жизни, в ожидании Кихота — Годо, Альдонса и Санчо плачут, вздыхают, носят мешки с мукой, бормочут что-то в похмельном угаре, едят квашеную капусту и вдруг берут гитару, чтобы вполне в духе концертирующих «шестидесятников» спеть «Каждой женщине хочется быть Дульсинеей…» или «У пастушки пастух, у пеструшки петух…». Где находятся герои, как они здесь оказались, кто там за занавесом избивает Санчо, а в финале убивает Луиса, зритель не знает (если только не помнит пьесу наизусть). Режиссер избавляется от всех сюжетных линий, кроме двух: полуживой бродяга Санчо признает в побитой жизнью Альдонсе несравненную Дульсинею, а Альдонса/Дульсинея в религиозном фанатике Луисе узнает безумного Алонсо Кехано, верного защитника Ламанчи. Но, вырванные из контекста пьесы, эти три героя кажутся сумасшедшими бродяжками, знакомыми «донными» обитателями, перекочевавшими сюда из других спектаклей театра. И ничто ни с чем в языке спектакля не монтируется: долгие этюды с похмельным поеданием капусты не соединить с гитарными партиями Санчо. Обязательный кровавый гиньоль (кровь льет из разбитой головы умирающего Луиса, весь в крови выходит Санчо, избитый какими-то рыцарями) не вяжется со сценографией Елены Олейник, с ее тюзовским, игрушечным Средневековьем.И только в последней тихой сцене, где Альдонса Альбановой, прошедшая, кажется, и оркестр мадам Ортанс, и горьковскую ночлежку, Альдонса, назвать которую Дульсинеей может разве что злой шутник, нежно, по-матерински и вместе с тем с детской уязвимостью льнет к чудику в исполнении Даниила Шигапова, вдруг происходит неожиданное превращение. Она и соблазняет, и утешает Луиса, на наших глазах превращая испуганного злого мальчика — нет, не в рыцаря, не в Кихота, а в счастливого ребенка, безмятежно спящего на материнской груди. Короткая сцена, и вот уже пресловутый камень по воле режиссера разбивает голову героя Даниила Шигапова насмерть, а Ольга Альбанова тихо, как поминальную молитву, поет кимовские стихи «Хоть на миг, хоть на час, хоть во сне, хоть в мечте…».
Был и здесь этот миг Дульсинеи, и за него театру спасибо.
Оксана Кушляева
10 февраля на закрытии всероссийского театрального фестиваля «Пять вечеров» им. Александра Володина состоялась премьера умопомрачительной драмы «Дульсинея» по мотивам пьесы А. Володина «Дульсинея Тобосская» в постановке Кирилла Сёмина.
Читать далее …
Дульсинея Тобосская, впервые поставленная в 1971 году, — фантазийное продолжение великого романа Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», известная пьеса Володина, пережившая экранизацию и переработанная в мюзикл Геннадием Гладковым.
Действие «Дульсинеи Тобосской» происходят в начале XVII века в Испании. Через семь лет после смерти легендарного Дон Кихота и выхода в свет знаменитого романа верный оруженосец Санчо Панса возвращается в селение Тобосо. Поглощенный воспоминаниями о подвигах хозяина во имя Прекрасной Дульсинеи, он продолжает рассказывать невероятные легенды о Доне Кихоте и провоцирует многочисленных подражателей Печального Рыцаря на благородное служение той самой Дульсинеи, за которую ошибочно принимают ничего не подозревающую девушку Альдонсу.Альдонса-Дульсинея знакомится со странным молодым человеком — доном Луисом, который так похож на складывающийся в её душе идеальный образ рыцаря и мужчины. Из-за него Дульсинея отправляется в странствия, повторяя путь того, кто безнадёжно любил её.Изначально пьеса Володина предполагает множество второстепенных персонажей, в камерной постановке Кирилла Сёмина остались только основные действующие лица пьесы: Альдонса в исполнении Ольги Албановой, Луис и Санчо-Панса.Знаменитая пьеса Володина затрагивает, в том числе вопрос посмертной славы, в постановке Сёмина основной акцент сделан на образе героини и ее внезапном осознании своего неожиданного величия, затрагивая взаимоотношения мужчины и женщины и мотив идеальной любви.В спектакле сильная музыкальная часть, Ольга Албанова проникновенно исполняет песни Альдонсы, несколько песен исполняет Санчо Панса (Александр Белоусов).Декорации – внутренняя часть мельницы, где работает Альдонса, наполненная мешками и бочками, в одной из которых просыпается похудевший Санчо-Панса. У них завязывается длинный диалог, в процессе которого Альдонса внезапно узнает, что она-то оказывается на самом деле и является знаменитой Дульсинеей Тобосской.
Спектакль НДТ получился очень близкий к тексту Володина, немного сдержанный, по сравнению с другими спектаклями театра, но в то же время добрый и проникновенный, несмотря на простой и знакомый сюжет, полтора часа постановки пролетают совершенно незаметно.
В театре отмечают, что эта постановка — дань памяти Володину, который видел «В Мадрид, в Мадрид!», один из первых спектаклей театра, и благословил его в добрый путь, пожелав всем жить так, как это делает НДТ, — ярко, сочно, с полной отдачей.В то же время, организаторы фестиваля расширили фестивальную программу, включив в нее новый раздел «Премьера на фестивале». Спектакль на своем первом показе получил статуэтку Володина.
После премьеры «Дульсинеи» театральную премию «Пять вечеров» вручили Алисе Фрейндлих. Эту награду получают артисты, которые первыми исполнили роли в постановках по пьесам Володина.
Именно Алиса Фрейндлих стала первой Дульсинеей: в 1973 году она создала этот образ на сцене Театра имени Ленсовета. В разные годы эту премию получали Зинаида Шарко, Лариса Малеванная и Людмила Гурченко.Галина Супрунович специально для MUSECUBE
«В городах и далеких провинциях сняться женщинам храбрые рыцари…», которые приедут и заберут их на край света… Такими бывают мечты, но реальность часто преподносит иные варианты прекрасной сказки. Именно этой проблеме посвящён спектакль «Дульсинея», премьера которого состоялась 10 февраля в театре «На Литейном». Постановка стала ярким завершением фестиваля «Пять вечеров» имени Александра Володина. Читать далее …

Всероссийский ежегодный фестиваль имени А. Володина уже в двенадцатый раз радует петербуржцев яркими представлениями на разных театральных сценах города. Из года в год участники фестиваля выполняют важную задачу мероприятия — связать прошлое с настоящим.Кирилл Семенов, режиссёр и актёр Небольшого Драматического Театра, создал спектакль «Дульсинея» на основе пьесы Александра Володина «Дульсинея Тобосская». Большую значимость для этой постановки имеет легендарный одноименный мюзикл Геннадия Гладкова, вышедший в свет в 1973 году, в главной роли которого сыграла непревзойдённая советская и российская актриса, Народная артистка России Алиса Фрейдлих. Такова предыстория у этой премьеры, ответственной за достойное окончание очередного фестиваля «Пять вечеров».

Дульсинея Тобосская — возлюбленная Дон Кихота, она — его звезда, единственная, желанная, ради неё герой готов выдержать все испытания. Классическая история средневекового романа: он — доблестный рыцарь, путешествующий по миру, встретил прекрасную даму сердца, достойную самых отважных подвигов. Эпоха историй о рыцарях, я обязательно должна быть дама сердца. И все его подвиги совершаются исключительно ради любимой. Эпоха рыцарских романов, конечно, давно канула в лету, однако, кто не любит мечтать? Что, если в одной из деревень живет девушка, которая, уверена, что она не просто чья-то дама сердца, а возлюбленная самого Дон Кихота?

Пьеса А. Володина была преобразована и «сжата» постановщиками — в спектакле присутствует лишь три героя. Примечательно еще и то, что здесь соблюдено первое правило классической драматургии – единство места времени и действия. Предметный мир спектакля прост: декорации на протяжении всего спектакля не сменяются, убогая меблировка простого, даже не зажиточного крестьянского домика. Важным атрибутом этого простого крестьянского домика, является  лестница, похожая на перевернутый плот, которая периодически служит и кроватью, предметы быта: мешки, ведра и тазики. Сразу видно, здесь живет работящая женщина, а не холеная принцесса из Тобосо. Главная героиня спектакля Альдонса, она же Дульсинея, сама выполняет всю грязную работу по дому, она не боится замарать рук, хотя и носит длинные по локоть перчатки. Сильная, волевая женщина, привыкшая все в этой жизни делать сама.Особенную атмосферу спектаклю придавала пронзительное контральто актрисы Ольги Албановой, играющей главную роль. Редко можно встретить такой не типичный для женщины низкий тембр голоса, раздающийся загадочным эхом в театральном зале. Музыкальная составляющая спектакля была возложена на нее и исполнителя роли Санчо Пансы, актера Александра Белоусова.

Музыка постановки живая, все песни поются под гитару. Такой же репертуар был использован в мюзикле Геннадия Гладкова. Грустная, лирическая композиция в исполнении Дульсинеи, как нельзя лучше раскрыла переживания героини, боль одиночества этой женщины:  «Ночь Тобосская темна….есть пара и у осла…..только я опять одна…..иа……иа». Стоит заметить, что спектакль с романтическим и временами трагическим началом не лишён юмористической составляющей.  Печальные действия спектакля местами были «разбавлены» забавными, смешными сценами.

Этот спектакль отчасти проекция истории похождений Дон Кихота, бравого испанского рыцаря из чудесного романа Мигеля Де Сервантеса. Сама книга о приключениях неустрашимого Алонсо Кихано тоже фигурирует на сцене, по ней герои воссоздают события в своем воображении и верят в то, что придумывают. Дульсинея верит в то, что ее обратили в бедную крестьянку злые чары и что в скором времени она дождется своего отважного рыцаря, единственного и неповторимого Дон Кихота. Санчо Панса здесь вовсе не тот забавный толстячок-оруженосец, это обычный исхудавший и подвыпивший мужик.  Сам Дон Кихот – заблудившийся в своих желаниях молодой священник, который решил принять монашеский сан и навсегда уйти из жизни мирской.

Судьбы героев перекликаются таким образом, что сюжет становится похож на события из романа «Дон Кихот». Но не стоит забывать — постановка пьесы русского писателя Александра Володина была изначально направлена на другой аспект этой истории. Главное место в спектакле отведено Дульсинеи Тобосской, её образу, схожему с традиционно русским женским характером. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт..» — её мужественный характер маскирует раненую одиночеством душу. Ради любви она готова на все, даже поверить в то, что случайно попавший в дом священник и есть тот, кто грезился ей в мечтах.

Санчо Пансо, верный слуга своего господина Алонсо, должен был передать письмо Дульсинеи, но от послания остались лишь рассыпающиеся клочки бумаги.. Захотел сделать одолжение своему другу, а получилось только хуже. Бедный Санчо Пансо опять все напутал! Теперь от его поступка страдает и заколдованная Дульсинея, и Дон Кихот, и, конечно же, он сам. Взаимоотношения между героями неоднозначны, порой кажется, что сам Санчо Пансо влюблён в Дульсинею.

Спектакль наполнен значительной долей драматизма, ощущением, что жизнь несправедлива по отношению к героям. Сцены постановки отражают действительность жизни далёкой от нашего времени — обречённость героев, продолжающих верить в светлое будущее, любовные отношения, окрылённые искренними чувствами, порывами страсти и ревности.

Финал «Дульсинеи» поразил неожиданной смертью рыцаря на руках главной героини. Песня, с которой началось представление, вновь прозвучала со сцены: «Каждой женщине хочется быть Дульсинеей, хоть на час, хоть на миг, хоть во сне…».

Заключительный спектакль сезона окончен, но никто не спешит уходить, ведь самое интересное ещё впереди —вручение премии фестиваля «Пять вечеров».

Награждение было особенно торжественным в честь дня рождения А.М. Володина. На сцене опустился экран и появилась видеозапись телефонного разговора Александра Володина и Алисы Фрейдлих. Режиссёр приглашал её на встречу с коллегами, но актриса вежливо отказывалась. Затем заиграл фрагмент из того самого спектакля Геннадия Гладкова, где Алиса Фрейндлих была в роли Дульсинеи. После чего, актриса поднялась на сцену и ей была вручена статуэтка — символ фестиваля. Награду получили и другие актёры спектакля «Дульсинея». Так и подошёл к концу театральный фестиваль, неразрывной нитью связывающий нас с искусством прошлого.

Текст: Алла Кобзаненко

В Небольшом драматическом готовят премьеру. Нет, Шекспир ещё впереди, из ближайшего же вот что: в феврале покажут то камерное и малоформатное, которое, в общем и целом, для этого театра нехарактерно, но которое так им удаётся… С живой музыкой. С Ольгой Альбановой в главной роли. Больше можно было бы ничего и не писать, всё уже понятно, и надо бронировать места. Но для затравки ещё скажу, что это – Володин. То есть это «Пять вечеров», «Старшая сестра», «Осенний марафон». Еще это «С любимыми не расставайтесь» и «Дульсинея Тобосская». Которую, собственно, и ставят. Ничего себе выбор, да?
Откровенно говоря, это был мой первый и главный вопрос к Кириллу Сёмину, который уже второй раз пробует себя в качестве режиссёра в НДТ. Вообще-то, мы с Кириллом ещё осенью условились побеседовать под диктофон. Давно я мечтала поговорить с ним вот так запросто, задать ему кучу вопросов, подслушать мысли – но это всё в будущем. Как-нибудь. А тут вот такие обстоятельства.
Читать далее …

Честно сказать, я и сама себе не могу ответить на вопрос, почему Сёмин… Актёр. Прекрасный актёр, между прочим. Очень острый, «глубоко копающий», как говорят его коллеги, внимательный и удивляющий. Это тот редкий случай, когда среди прочих ролей человеку удаётся сыграть собрата по профессии (не только в театре, но и в кино) с таким чувством, пониманием, какой-то жалостью и мягкой самоиронией, что даже не смешно. Хотя внутренне не улыбаться, видя Кирилла, слушая его, невозможно… А у меня в любимцах его недавний Барсуков. Человек с «историей» за плечами, калека (в моих догадках там отмороженная в лагерях нога), которого не убить ни бытом, ни режимом. Сёмин в «Ю», как ни странно, так же едко лиричен, как и сыгранный им Тузенбах, и, по моим ощущениям, фактурно идеален – с блестящий, светлой (да-да) головой, с гиперимическими скачками ярости и нежности… Человек-пожар, конечно. И Барсуков у него – уцелевшая белая косточка в гнуснейшей шапочке, замызганном плаще и с пронесённой через всю жизнь любовью. Несдавшийся, неспившийся, мечтающий. Он ведь и костыли в крылья превращает… Но Сёмина надо смотреть на сцене, рассказать же почти невозможно.Режиссёр. Я очень хорошо помню, как на вопрос «С кем из режиссёров ты хотела бы поработать», Оля Альбанова, задумчиво перебрав известные имена, вдруг улыбнулась: «С Вадиком Сквирским и Кирой Сёминым». И после «Волшебника страны Оз» я догадываюсь почему. Несмотря на то, что чистого режиссёрского опыта у Сёмина, в отличие от Сквирского, почти нет («Оза» он ставил вместе с Евгением Карповым), я понимаю, что с таким человеком работать не просто комфортно и интересно, а жутко увлекательно. Довелось мне присутствовать на репетиции одной из сцен «Дульсинеи», вдохнула вроде бы и выдохнула, а три часа куда-то делись. Наблюдать за Кириллом во время работы неимоверно тяжело, он постоянно находится на площадке, в движении, с неиссякаемыми комментариями самому себе. С шутками. Взаимными подколами. Он тенью проигрывает все роли сразу, тщательно проговаривая вместе с артистами все мелочи. Он набрасывает столько всяких вариантов, что за ним, по-моему, не успеваю не только я. «А может такое быть?» – и начинается совместное обсуждение ну совсем уж невероятных нюансов…

Внешне очень серьёзный, это, конечно, человек-театр. Человек-цирк. С придумками, с кучей нестандартных идей, с горящими глазами и постоянной внутренней работой. Над собой? С собой? По словам коллег, он и Глостера в «Короле Лире» сейчас пробует так, что люди бывалые ахают. Но это всё впереди. Как говорит сам Кирилл, посмотрим… У меня же иногда возникает ощущение, что он, как Фантомас, сейчас стянет с себя кожу, а там – под этой маской – ещё один Кира Сёмин, совершенно другой, не похожий ни на себя, ни на кого другого. С ещё бóльшими планами…

«И уносит меня в звенящую снежную даль» – это тоже про него, потому что и в разговоре он настолько заразителен, что не поддаться, не повестись на это обаяние и какой-то сверхмозг нельзя. Совершенно затягивает. Кирилл предугадывает вопросы, которые я ещё только прикидываю в уме, и очень точно формулирует неподдающиеся словесному облачению ощущения. Пробующий себя в самых разных направлениях, попадающий практически в любой характер и трезво себя же оценивающий, Сёмин – удивительный собеседник, с которым интересно говорить обо всём…

Об «интересно». Мы правим мелочи в последний момент, Кирилла дёргают артисты («Мы, знаешь, что сейчас придумали?»), художник («Этого вполне хватит!») и телефонные звонки. В темноте – ещё ведь и новый свет пробуют – я пробегаю глазами текст и отмечаю, что у него в оценках два основных критерия: интересно и неинтересно. Говорю ему. Он смеётся и тут же серьёзно задумывается, не обратиться ли к психологу, ведь это что-нибудь да значит. А знаешь, Кира, отвечаю, это прекрасно. И внутри себя я даже ему завидую, ведь это так… интересно!

– Самый первый вопрос: почему «Дульсинея»? Почему Володин, которого в вашем театре очень сложно представить? Мухина и Вырыпаев вполне попадают в вашу обойму, но не Володин…

– Это сейчас так кажется, что Мухина в нашей обойме. Когда мы взяли её пьесу [«Ю»], я помню, все говорили: «Это совершенно не ваш автор. Вы никогда не сможете это сделать. Это скорее материал театра Фоменко. Вот он делал Мухину, и там она такая вся поэтическая, кружевная…» Мы сделали по-своему, и мне кажется, что вышло очень удачно. А почему «Дульсинея»? Ну, у этой идеи была предыстория. Дело в том, что у нас в театре как-то очень органично сложился вокально-инструментальный дуэт – Саши Белоусова и Оли Альбановой, которые прекрасно поют и играют на разных инструментах. Они выступали с концертами весьма, как мне кажется, успешно… И потихоньку наращивали свой вокальный опыт и репертуар. Первый раз мы это использовали в спектакле «Волшебник страны Оз» – они там музыканты и стали едва ли не самым главным действующим лицом. И это было так продуктивно, что даже сейчас, когда мы встречаемся на днях рождения или на совместных праздниках и у кого-то возникает желание попеть, то первым делом мы поём все вместе песни оттуда. Я подумал, что нужно найти какой-то материал, где бы их вокальный талант уже использовался в полной мере… И сразу же возникла «Дульсинея». Помимо того, что там очень хорошая музыка Гладкова, этот материал очень хорошо ложится на них ещё и актёрски. В моих ощущениях. Но я думаю, что я здесь не ошибся. Вообще, первоначально мы думали сделать что-то типа перформанса. То есть взять песни из гладковского мюзикла, сочетать их со сценами из володинской пьесы и сделать такое художественное открытие площадки в сентябре… Но в процессе работы актёры мне сказали: «Нет. Мы сделаем из этого полноценный спектакль». И сейчас это действительно переросло уже в полномасштабный проект. С внушительной декорацией, красивыми костюмами… Возвращаясь к вопросу, как володинская драматургия будет сочетаться с некоторой, скажем так, манерой игры и актёрского существования Небольшого драматического театра…

– Это мой следующий вопрос!

– Я думаю, что это будет очень интересно. Хотя бы потому (улыбается), что даётся это очень непросто. И там, где это сочетается, получается, как мне кажется, очень необычный результат. Эта драматургия такая прозрачная, хрустальная, а мы в театре привыкли к существованию достаточно жёсткому…

– Физиологичному больше.

– Да, физиологичному в том числе. И мне, как ни странно, кажется, что вот так Володина «вскрыть» можно очень интересно.

– Это должно быть что-то из ряда вон. Ведь Володин действительно интимен, очень личен… И если ты как режиссёр уже видишь, что есть какие-то такие наработки…

– Есть какие-то моменты, когда, я уже говорил, всё это сочетается очень интересным образом – эта хрупкая драматургия и очень искреннее, пронзительное актёрское существование. Посмотрим, что из этого получится. Не могу сказать, что Володин легко поддаётся такому прочтению, но мы не можем существовать по-другому. Потому что, когда мы пытаемся существовать как-то так интимно, тихо и проникновенно, я понимаю, что всё это не звучит. Текст слышу, а ничего не происходит. Как будто это радиопьеса. Поэтому, мне кажется, есть нужда его немножечко потревожить (улыбается) и как-то так взъерошить.

– Тебе лично Володин близок? Как драматург?

– Сложно сказать. Он же классик. Он – огромная махина, он личность. И поэтому сказать, что мне не близок Володин, это всё равно что сказать «я не люблю Чайковского» или «я не люблю Пушкина»…

– Я не люблю Толстого. Ну вот не моё, так ведь бывает.

– Ты знаешь, у меня такого нет… В разное время мне нравится разное. Я не могу сказать, что я очень люблю Шекспира, к примеру, и эту любовь я пронёс через всю жизнь. Сегодня для меня звучит он, завтра звучит кто-то другой, тем более, когда это касается драматургического материала, если возвращаться к Володину… У меня это происходит несколько по-другому, я не могу любить какую-то драматургию саму по себе или какого-то автора. Просто прочитать пьесу и сказать, что я заболел этой пьесой, – это не про меня. Если я вдруг пойму, что какой-то актёр может это сыграть, кáк он может это сыграть, у меня может всё перевернуться внутри. И тогда у меня возникает какой-то роман с пьесой. Как это произошло в данном случае, когда я понял, что Альбанова должна играть Альдонсу, Саша Белоусов – Санчо Пансу, а Даня Шигапов должен играть Луиса… А сказать, что я всю жизнь живу с томиком Володина под подушкой, я не могу. (Улыбается.)

– То есть в постановке заняты всего трое актёров…

– И это тоже, я думаю, будет воспринято неоднозначно. Но мне показалось, что этого вполне достаточно (смеётся). Я не представляю, как эту пьесу можно поставить сейчас в полном объёме. Эта интимная история, которая возникает между тремя людьми, сама по себе меня как-то очень взволновала. И я подумал, что ничего страшного, наверное, нет – делал же Кама Гинкас «К.И.» (­спектакль Московского ТЮЗа «К.И. из “Преступления”»), взял просто линию из романа. Мне тоже показалось, что совершенно необязательно ставить всю пьесу «Дульсинея Тобосская», можно взять просто какую-то тему – взаимоотношения этих трёх людей – и попытаться поговорить о ней.

– Но название вы не меняли…

– Это будет просто «Дульсинея». Мне кажется, это отражает и то, что мы взяли укороченный вариант пьесы, во-первых, а во-вторых, это название фокусирует внимание на, скажем так, человеке. Ведь «Дульсинея Тобосская» – это как «Дон Кихот Ламанчский», а «Дульсинея» – это короткое признание в любви перед смертью.

– Скажи мне, вот этот момент музыки… Я понимаю, что Оля с Сашей поют, но ведь вы же с Женей делали и «Оза», который попросту невозможен без музыки. Откуда это в тебе? Почему тебе так близка эта, скажем так, «музыкальность» спектакля? Или это случайность? Так получилось?

– Ну, во-первых, так получилось. (Смеётся.) Я же говорю, что сначала хотели сделать что-то вроде концерта и читки пьесы. А во-вторых, это ещё одно прекрасное художественное средство, и почему бы его не использовать в спектакле? Когда актёры поют, это здорово, особенно когда они делают это так, как это делают Оля и Саша. Кроме того, как я сейчас понимаю, это очень хорошо попадает в жанр, потому что в этом есть смысловой момент – мы, как Дон Кихот воспевал Прекрасную Даму, воспеваем… Любовь.

– Это твой второй режиссёрский опыт. А по образованию ты чистый актёр?

– Я учился в актёрско-режиссёрской мастерской у Спивака, учился вместе с режиссёрами, хотя был актёром, поэтому для меня сейчас органично заниматься режиссурой. В той или иной степени мы ей занимаемся уже давно, потому что Небольшой драматический театр так работает – мы сочиняем спектакли вместе. У нас не режиссёрский театр, когда актёры становятся красками, которые режиссёр использует и просит не думать о том, что они делают на площадке. У нас наоборот – мы все очень активно сочиняем спектакль вместе с режиссёром… Поэтому сейчас я занимаюсь тем же самым, но разница в том, что я не выхожу на площадку как актёр, а только смотрю со стороны за тем, как это всё выкристаллизовывается.

– То есть это та же ваша этюдная работа?

– Да. Мы очень много разговариваем, много придумываем, потом пробуем что-то, потом опять садимся и обсуждаем. Это всё равно диалог.

– В этот раз ты не играешь. А вообще ставить спектакль и играть в нём – это неправильно?

– Мне кажется, это неправильно. Когда я играю в спектакле «Волшебник страны Оз», у меня такое впечатление, что я всё равно за собой со стороны наблюдаю. Я не могу до конца расслабиться, что ли… В тот раз это была необходимость, а вовсе не моё желание, я совершенно не хотел играть, но больше некому было! Если я режиссёр, я должен смотреть со стороны и каким-то образом всё это действо корректировать. А если я внутри процесса, я этого не вижу, и это колоссальная проблема. Хорошо, что есть Женя, который смотрит спектакль. Я же только слушаю, будучи за кулисами, а на слух не всегда верно можно поставить диагноз, если что-то не так происходит. Спектакль – это живой организм, который постоянно нужно отслеживать в его развитии. А я лишен этой возможности и страшно от этого мучаюсь. Я не могу сделать замечание актёрам, потому что я не вижу того, что они делают, слышу, но не вижу. Значит, я могу быть неправ в своем восприятии того, что они делают… То есть я не контролирую ситуацию, за которую несу ответственность… Это всё равно, что я должен вести машину с закрытыми глазами!

– А у меня иногда ощущение складывается от тебя, что ты очень универсален. По моим представлениям, твоя пантомима, в которой ты абсолютно растворяешься, и, положим, Тузенбах – самый лиричный, пронзительный, в вашем варианте Чехова –– это два полюса. Я уже не говорю про Барсукова, это мой любимый персонаж в «Ю»! А у тебя и то, и другое, и третье выходит так, будто ты только этой конкретно ролью, этим вот направлением и живёшь… Я не могу сказать, что кто-то у вас неорганично смотрится, но у всех есть какие-то свои обжитые ниши (которые мне как зрителю постоянному видны), а по отношению к тебе я даже представить не могу, где и, главное, кáк ты в следующий раз появишься. Это чем-то объясняется или это лично я тебя так вижу?

– Ну тут я не могу что-то комментировать (улыбается).

– Это я к тому, что у вас же есть какие-то амплуа, назовём их так?

– Вот это, я думаю, не про кого из нас вообще. Мы про амплуа совсем не думаем. Это ещё одна замечательная возможность в нашем театре – мы можем играть то, что мы захотим. Такого нигде нет. Когда мы берём пьесу, я, в принципе, могу выбрать то, что хочу играть сейчас, и играть, невзирая на то, что кто-то может считать, что это не моя роль. Даже если ещё кто-то хочет репетировать эту роль, мы разберёмся и будем играть в два состава, что очень непросто, и в любом другом театре это сопряжено с большими проблемами. У нас это тоже нелегко, но мы, тем не менее, каким-то образом договариваемся. У нас каждый ощущает себя художником, который может сделать то, что он хочет, и творить в том русле, в котором он считает нужным делать это в данный момент своего развития. Конечно, есть производственная необходимость, но мы стараемся сделать так, чтобы всем было интересно, здорово и хорошо. И в большой степени это реализуется, как мне кажется.

– А может, тебе вообще переквалифицироваться в режиссёры?

– Может быть… Я не думал об этом. Но опять-таки скажу, это произошло достаточно естественным образом. Первый раз возник вопрос о том, что нужно увеличивать репертуар – в государственном театре обязательно должна быть сказка. Ставить сказку никто не хотел – ни Лев Борисович [Эренбург], ни Вадик Сквирский, у которого на тот момент был уже весьма успешный опыт постановки «Преступления и наказания». И как-то так получилось, что за это взялись мы с Женей, просто потому что «партия сказала, комсомол ответил есть». Театру нужен был спектакль, ни о какой режиссёрской амбиции речь не шла! И это был замечательное время, мы очень легко сделали спектакль… Всё было здорово, и мы вспоминаем этот период как безумно творческий, весёлый и шальной. Потом встал вопрос о том, что неплохо бы продолжать в этом же направлении, потому что репертуар всё ещё нуждается в росте. Лев Борисович делает спектакли достаточно долго, это всегда было, есть и будет, я думаю. А мы должны идти в ногу со временем, соответствовать ожиданиям Комитета по культуре (улыбается), у нас большой план – мы должны играть много спектаклей и выпускать премьеры. То есть это производственная и художественная необходимость… Но я не ставлю перед собой задачу переквалифицироваться в режиссёры, потому что я не представляю, как бы я ставил спектакль в каком-то другом театре с какими-то другими людьми. Мне неинтересно ставить просто так, то есть воплощать какие-то свои режиссёрские мысли в ином месте. Я хочу работать только со своими. А уж в каком качестве я буду с ними работать – время покажет. Если театру будет нужно поставить какой-то ещё спектакль, значит будет так. Не будет нужно, буду продолжать репетировать Глостера в «Короле Лире».

– Я долгое время уже наблюдаю за вами… и мне кажется иногда, что в тебе живёт какое-то желание всё попробовать. Причём не просто посмотреть, что будет, а это именно осознанная реализация твоих внутренних интенций, что ли… Ты ведь и образование кардинально поменял, и в аспирантуре успел поучиться…

– Год отучился, я её не закончил.

– И тем не менее. Ты пробуешь себя в театре и так, и эдак… При этом очень продуманно, я бы сказала. Вообще, ты мне представляешься самым трезвомыслящим среди ребят, несмотря на эти фонтаны, которыми ты творчески взрываешься…

– Да-да-да (улыбается)! Трезвомыслящий человек никогда бы не бросил отделение международных экономических отношений экономического факультета университета! Причём я ведь не бросил, я доучился и только не защитил диплом. Не знаю, как пережили это мои родители (смеётся). Я в какой-то момент вдруг понял, что это совершенно не моё. И 94-й год, когда я поступил в театральный институт, был, наверное, для меня самым счастливым годом. Потому что я вдруг обрёл себя.

– То есть вот оно, вот это вот, чего я ждал?

– Да, именно. Оказывается, вот она какая жизнь, вот как может быть! И я обрёл друзей, впервые в жизни, наверное, потому что до этого у меня было такое ощущение, что я не жил, а как-то существовал… Но я этого, конечно, не подозревал, это же всё в сравнении познаётся, да? А когда я поступил в ЛГИТМИК, я понял наконец-то, что я – нормальный человек (смеётся), а до этого я всю жизнь страдал невероятными комплексами неполноценности.  А тут я увидел таких же сумасшедших людей, которые прыгают рядом со мной! Наконец-то я оказался в стае, словно гадкий утёнок, который вдруг понял – вот они лебеди, и наконец-то мы куда-то полетим. Но здравомыслящим решением назвать это ни в коей мере нельзя. Сейчас бы я, наверное, зарабатывал хорошие деньги, работал бы где-нибудь в хорошем месте…

– Не факт, могли бы ведь и убить.

– Да, всё могло быть, в шальные девяностые тем более. А у меня они прошли как раз в ощущении эйфории! В стране беда, жуткая ситуация, люди не знали, как жить, а я знал! У меня только-только открылись глаза на то, как прекрасна жизнь… Ну а что касается того, что всё в жизни надо попробовать, я не могу сказать, что это моя внутренняя программа. Вот возникает какое-то желание что-то сделать, и я это просто делаю. Так что вряд ли это можно называть трезвомыслием…

– А Спивак не предлагал в Молодежный пойти?

– Там была своя история, но, наверное, хорошо, что не случилось, потому что я пошёл каким-то своим путём. И как в 94-ом году, когда я понял, что обрёл своих, так точно и в 2001 году, когда я пришёл в Небольшой драматический театр, я осознал – вот она моя стая, где я хочу находиться, где я хочу работать столько, сколько будет существовать театр и наша труппа.

– То есть НДТ – это твоя последняя остановка?

– Ну загадывать нельзя, но пока я не вижу для себя альтернативы. Хотя… Мы параллельно создали театр OPS со Светланой Обидиной, актрисой НДТ, и Наташей Парашкиной из «Балтийского дома». Сделали спектакль [«Прошлой эрой в Сиракузах»], который показываем только за рубежом. Так получилось, потому что здесь играть очень сложно и хлопотно – нам всё приходится делать самим: и арендовать площадку, и билеты продавать… А спектакль этот объехал уже много стран! Когда мы были на фестивале в Шотландии, мы его сыграли больше 33 раз подряд, потом играли его и в Италии, и в Германии, и в Китае. То есть этим мы параллельно занимаемся. И это тоже очень здорово и интересно, но всё равно я связываю свою дальнейшую творческую судьбу, прежде всего, с Небольшим драматическим театром.

– А не возникает у тебя порой желание бросить всё это? Я же вижу, как нелегко вам существовать в этих обстоятельствах, с этой вот условной зарплатой, в невнятных декорациях, с небольшим количеством спектаклей… Я, конечно, не один раз слышала про то, как кайфово быть частью этого театра, про то, что вы действительно почти семья… Но не приходят в голову мысли: «Что же я тут делаю»?

– Нет! Никогда. Мне некуда идти (улыбается). И не потому что не приглашают, нет – просто это моё! Чего же я куда-то пойду искать по свету, коль скоро мне здесь хорошо и комфортно?

– А твоя работа в «Балтийском доме»? Почему ты ушёл?

– Меня позвали туда заменить актёра в спектакле. Не могу сказать, что я хотел работать в этом театре и обивал пороги, прося, чтобы меня приняли в труппу. Нет, так получилось. Но это был достаточно интересный период в жизни, потому что за короткое время – два сезона – я познакомился и поработал с очень многими талантливыми режиссёрами. И с Жолдаком, и с Праудиным…

– А с Баргманом как пересеклись? Не там?

– Нет, Баргман не оттуда к нам пришёл. Это мы его попросили помочь нам со спектаклем театра OPS. Он, конечно, совершенно удивительный человек.

– Я и хотела спросить, как с ним работать, потому что режиссёр он замечательный…

– Волшебно! Он очень лёгкий. Может, потому что сам актёр… Мы быстро с ним работали, поскольку у него самого параллельно куча проектов. И даже по скайпу работали, когда он поехал в Омск (смеётся). Мы записывали репетицию на видео, отсылали ему, а потом он нам по скайпу замечания делал. Так что это тоже было весело и совершенно замечательно! И я, наверное, когда с ним столкнулся, понял, что актёры, которые занимаются потом режиссурой, в чём-то мне очень близки. У них нет того, что часто бывает у режиссёров, – отношения к актёрам как к материалу, который надо лепить. Мне всегда это неинтересно было, потому что когда мне кто-то говорит, чтó мне нужно делать, я должен этому человеку настолько верить и смотреть на него снизу вверх, чтобы делать безоговорочно то, что он хочет от меня… Но так никогда не происходило. А у Саши [Баргмана] этого нет, мы с ним всегда вступали в диалоги – и это то, кáк я люблю существовать. Я не люблю, когда моё мнение не принимается во внимание вовсе. Мне сразу становится неинтересно. Или тогда это должен быть… не знаю, кто даже…

– Ну-ка?

– Питер Брук… Някрошюс, допустим. Тут я понимаю, это правила игры, это режиссёрский театр, актёр там – действительно краска, и я там могу существовать так, потому что мне очень нравится этот театр. А если это театр актёрский, то, мне кажется, не учитывать моё мнение как актёра на роль, на пьесу, на сцену как минимум невежливо. (Смеётся.)

– А нет ли у тебя в планах чего-нибудь подобного OPS’у? Опера комическая, скажем? Я бы не удивилась.

– Есть некоторые идеи, посмотрим, сколько будет времени и возможностей для их воплощения, пока даже говорить не буду.

– Видишь, я же говорю! Ты производишь впечатление человека, у которого в голове неисчерпаемый запас, склад какой-то самых невероятных идей.

– Конечно, у меня есть какие-то варианты развития собственной творческой жизни. И их достаточно много. Но какой из вариантов будет воплощаться, я не знаю. Это будет зависеть от… производственных моментов в том числе. У Льва Борисовича свои планы, он должен выпустить спектакль со своими студентами, он должен выпустить «Короля Лира». У Вадика Сквирского свои планы. Театр – это ведь всё равно производство, даже наш семейный театр. Так что я буду смотреть, как будет развиваться ситуация: как будет строиться сезон, как будет строиться работа, как будут выпускаться премьеры, как будет со временем – мы же должны играть много спектаклей… Плюс мы будем сейчас выезжать – в частности, в Москву [«Волшебника страны Оз» будут показывать во внеконкурсной программе фестиваля «Золотая маска»]. Ну а пока я себя вижу как… Как же я себя вижу? (Смеётся.) Я не ставлю свои планы на первое место. И в любом случае буду стараться подстраивать свою творческую жизнь под нужды театра.

 

СПбГБУК "Театр-студия "Небольшой драматический театр"

на сайте использованы фотографии Михаила Павловского, Марии Павловой, Галы Сидаш, Тимура Тургунова, Павла Юринова, Елены Дуболазовой, Ирины Тимофеевой, Евгения Карпова.

Яндекс.Метрика