Пресса о спектакле «НА ДНЕ» :

Скорочкина О. Город на букву С
Петербургский театральный журнал. 2005. Ноябрь.

В одном из питерских дворов обнаружила наглухо запертую дверь. На двери висел пудовый ржавый замок. И табличка: «Театр „Тонкая реальность“».
Читать далее …

Если идти по Фонтанке, неподалеку от дома Кочневой можно наткнуться на такое объявление: «Центр русской духовности». Скромная табличка над входом в темную арку двора-колодца. Как-то я не решилась туда зайти.

Небольшой драматический театр под руководством Льва Эренбурга вообще не имеет, как известно, ни помещения, ни табличек. Ни тебе тонкой реальности, ни русской духовности. Репетируют они в одном из помещений театра им. Ленсовета. На Владимирском. На каких условиях? «На условиях Христа ради», — совершенно спокойно и беспафосно отвечает Лев Борисович . То есть главный режиссер театра Владислав Борисович Пази (выгодно, с точки зрения Эренбурга, отличающийся от многих других театральных руководителей Петербурга) «великодушно и Христа ради» предоставил им это помещение для репетиций.

У Бродского есть фраза: «С отчаянием дело обстоит так. Чтобы всплыть на поверхность, надо сначала достичь головой дна». Взяв горьковскую пьесу, Лев Эренбург и его артисты опустились гораздо ниже мыслимых наших ощущений и представлений об этом дне. Чтобы искать путь наверх. Дверцу? Щелку? Тонкую реальность, дальнюю дорогу, ведущую… куда?..

«Город на букву С!.. Иерусалим! Вечный, небесный Иерусалим!» — хрипит Анна. В глазах этого существа, умирающего страшно на самом дне жизни, захарканном кровью и алкоголем, — ниже, чем это играют в НДТ, спускаться, кажется, некуда! — столько боли и нездешнего света! Не всегда в церкви повезет столько увидеть. «В церкви смрад и полумрак!..». «На дне» у Эренбурга, как в песне Высоцкого, — тоже смрад и полумрак, нет Бога… Но в его городе на букву «С» Бог — есть и дальняя дорогая — есть. Эта дорога и ведет к Нему. Все очень просто. Дальняя дорога спектакля (три года репетиций, три часа сценического времени игры) — путь в этот неведомый город. Герои спектакля называют его по-разному, но все туда устремлены. Или думают о нем.

Анна (Хельга Филиппова) бредит в предсмертной муке (очень бесстрашная игра, в которой смертельная тьма и просветление существуют одномоментно. Сходятся в одной точке). Обезображенное параличом тело, несвязная, изуродованная речь — и неистовая молитва, светлый лик, проступающий сквозь болезни и муку: «Иерусалим! Украшенный, как невеста для своего мужа. И нет в этом городе ни солнца, ни луны, потому что имя Божие освящает его. А у ворот стоит мама в беленьком платочке, смеется, как колокольчик. Анюта! Господь всех нас примет! И отрет всякую слезу… И не будет больше болезней. Ни вопля, ни смерти… страха больше не будет!»

Про то же говорит татарка Кривой Зоб (Татьяна Калганова), безногий обрубок в обмотках: «Скоро весна, друг… Тепло нам жить будет… Как в Мекке… Есть такой город Мекка. Там всегда тепло, хорошо. Вот ты пришел туда, и все тебе рады… Когда в Мекку придешь, тебя уже ждут. Там все всех за так любят, Христа ради!..»

И странник Лука — про то же: «Знал я одного человека, который в праведную землю верил. В той земле — особые люди, хорошие люди. Друг дружку они уважают и друг дружке завсяко помогают».

Эти монологи вдруг поразительно напоминают обещания девочки Яи из фильма «Страна глухих»: «Я возьму тебя в страну глухих… Там всегда лето, море, солнце… Денег не надо. Ты глухая, тебе так дают, просто — на! Но только она очень далеко».

Они не просто обитатели ночлежки или пациенты психоневрологического диспансера, как может показаться на поверхностный взгляд. Они — скитальцы, изгнанники из рая, ищущие утраченную отчизну. И говорящие о ней чуть ли не стихами.

Они все мечтают о городе на букву С, Иерусалиме ли, Мекке, светлом граде Божьем. Все стучатся в его неведомые ворота. Но их грязный смрадный град с глухим забором — тоже особенное место. Место встречи человека со Всевышним. Режиссер, в отличие от героев, откладывающих встречу «на потом», организовывает им эту встречу уже «здесь и сейчас». В обстоятельствах времени и места их агонизирующей жизни. Не потому что Лев Борисович Эренбург такой уж милосердный и человечный режиссер. Или сентиментальный, предположим, человек. Это не так. Но я ни в одном спектакле не видела образа Божьего, мерцающего так ясно в пространстве столь темном и мутном. Богородиц и церквей в обрамлении электрических лампочек, убранных, словно елка к Рождеству, — это сколько угодно… Отпечатанных в театральных программках и на афишах эпиграфов из Библии — тоже хватает…

Из ада, из сгущенно-гротескного кровавого балагана мы вдруг слышим… библейские тексты. Молитвы. Из уст разных героев. В эти моменты по спектаклю пробегают токи наивысшего нервного напряжения. «Господи всемилостивый, Ты великий, Ты творишь чудеса, приникни ко мне ухом Твоим, услышь меня, утешь, избавь от ада…».

В спектакле «На дне» таинственные силы даны слабым, грешным, ущербным, больным. Словами Библии прошито «рваное», нервное тело спектакля. Как Бубнов зашивает Луке порванную окровавленную щеку, так режиссер сшивает лоскуты драной жизни. Библейские тексты, молитвы возникают внезапно, как припоминание чего-то сущностного, как связь с другими. Герои читают совсем не возвышенно-поэтически, они не светлеют непременно в эти моменты — они бредят, они молятся неистово, экстатически, будто что-то припоминают. И это высшие моменты их сценической экзистенции. Совсем не скрытый, а самый что ни на есть явный диалог с Богом, с тайной бытия. Эренбург толкует в спектакле о библейских истинах — любви к ближнему, вере. Касаясь тем пафосных и серьезных, не боится выглядеть смешным. И не выглядит им. Это его герои выглядят иногда отчаянно смешными. Могут в сердцах сказать: «Господи, как здесь грязно!», как будто только что с голубых небес спустились на эту загаженную землю.

Критик Елена Горфункель определяет их стиль как «экзистенциальную истерику». Насчет экзистенциальной я согласна, но от истерики их уберегает отчаянный черный юмор. Я бы определила их стиль как экзистенциальное отчаяние.Они не комедию, разумеется, ломают, но и не истеричную волну гонят. Они играют «у бездны мрачной на краю» — но в этом есть артистическое игровое упоение. Образ труппы НДТ — «веселые нищие» или «проклятые поэты». Или средневековые медики, которые прививают себе проказу. Серия Брейгеля «Семь смертных грехов» будто получает в их коллективном сценическом портрете театральное воплощение… Тревожный, ирреальный мир (кто пишет, что это «физиологические очерки», бодро считывает только первый план игры). «Рай для нищих и шутов…» Сочетание игры и жути, поэзии «проклятых поэтов» и почти медицински точной физиологии создает фантасмагорический стиль этого театра.

Впрочем, почему же «почти»? Лев Борисович Эренбург сам медик и, кроме режиссерско-педагогической, много лет имеет другую практику. А именно ездит на вызовы как врач «Скорой помощи». Работает в районной поликлинике Кировского района. Такой больнице для бедных, похожей на все окраинные социалистические больницы. Пролетарский район Петербурга. Улица солдата Корзуна, Лени Голикова, Зины Портновой, маршала Жукова — вот его маршруты. Его пациенты, конечно, не маршалы, но бывшие солдаты. Или ветераны. ВОВ, партии, Кировского и других заводов Питера. Солдаты своей родины Советского Союза, которая канула в лету, а они доживают свой век на окраинах Питера. Октябрь выкрасил район в «багрец и золото». Благодаря теплой осени хрущевки выглядят не так серо и обшарпанно, не кажутся такими изношенными. Хотя изношены точно так же, как и их обитатели.

Контингент доктора Эренбурга — «слабое звено», те, кто сами до поликлиники добраться не в состоянии. Старики, инсультники, инвалиды. Эти люди не ходят на его спектакли. И тем более не читают «Петербургский театральный журнал». Это как бы две разные России. Между тем — одна.

«Овцы мои! Овцы паствы моей! Угнанную возвращу, пораненную перевяжу, больную исцелю…»

Не творческая командировка на Хитров рынок, и даже не поездка на остров Сахалин. Тем более не паломничество в северную русскую деревню, немецкий концлагерь или по следам Гулага («чтобы заразиться гневом и чувством вины» — из недавнего интервью одного знаменитого режиссера). Всего лишь метро «Проспект Ветеранов», последняя станция Кировско-Выборгской ветки. Эта жизнь — неотъемлемая часть его жизни. Невозможно понять — зачем? Деньги — не мотивация, они смешные. Про чувство гражданского долга или чувство вины говорить с Эренбургом бессмысленно, это не его песня.

Лев Борисович так отвечает тем, кто хочет сунуться в его «двоемирие»: «Медицина — это медицина, а искусство — это искусство. Оно не исцеляет». Точка.

Между тем нашла на сайте театра сообщение газеты «На Невском»: «После спектакля в „Крестах“ врачи психиатрической клиники отметили положительные свдиги в психике больных. У многих состояние улучшилось. Теперь театр с этим спектаклем приглашают в другие подобные заведения».

Этой осенью я позвонила и попросила Леву взять меня с собой на дежурство. Могу же я поехать не как театральный критик. Просто как человек. Подержать за руку тех, кому больно и страшно. Посветить настольной лампой или ручным фонариком в челюсть, когда Лев Борисович вкалывает наркоз, а потом удаляет зуб-нежилец. В общем, людям от меня было явно в тот день больше пользы, чем от моей театральной критики.

Это только может показаться, что театр и жизнь — две параллельные, непересекающиеся реальности. Как сейчас сказали бы, две мультикультурности. Реальности пересекаются вне зависимости от наших об этом представлений, пожеланий, недоверия, страхов или иллюзий…

— Лева, зачем пошел в медицинский, когда было под сорок плюс филологическое университетское и два театральных образования — режиссерское и актерское?

— Было театральное безвременье. А медицина интересовала всегда. Мы в театре и театральной педагогике много клянемся психофизиологической правдой существования. А что мы про нее знаем?

— Помогло медицинское образование?

— Если честно, обогатило мало. Зато менталитет изменило. Когда ты врач, ты находишься на краеугольной кромке бытия. Начинаешь иначе смотреть на главные вещи. Любовь, деторождение…

Что делает во время дежурств на «Скорой»? Удаляет зубы, которые необходимо удалить. Вскрывает абсцесс. Выпускает гной. Уверен, что, заглянув в рот человеку, может многое понять о его жизни. И о здоровье, поскольку там — начало желудочно-кишечного тракта. Система кровообращения, нервная система — все видно как на ладони.

Я сейчас совсем не пытаюсь провести никаких параллелей с его режиссерской практикой. Хотя удержаться сложно: на сцене он тоже то и дело «выпускает гной». Чтобы воспаление не пошло дальше. Хотя — куда уж дальше? В его спектаклях — дальше некуда.

Имена и фамилии пациентов я, разумеется, изменила. У людей идет своя жизнь, и это жизнь — не театр, и люди в ней не актеры.

«Ты вылил меня, как молоко, как творог сгустил, кожей, плотью наделил, жизнь даровал. Дай мне силы терпеливо сносить болезнь мою…»

Эренбург выезжает на «острые случаи». То есть случаи острой боли, требующие оперативного вмешательства. Немедленной помощи.

Геннадий Дмитриевич, шофер, напарник, 38 лет проработал шлифовщиком на Кировском заводе. Относится к доктору Эренбургу с почтением. Спектаклей его не видел. Но догадывается, что и в театре Лев Борисович занят чем-то мужским. Настоящим. «Если бы он шоу-бизнесом занимался, он бы здесь не работал».

Анна Ивановна, 1920 года рождения. Вообще пациенты Эренбурга — старая Россия. Которую мы вот-вот потеряем. Потому что она 1920-х годов рождения. Молодые добредут до клиники. А двадцатых годов рождения — не добредут. На общественный транспорт после инсульта тоже не сесть. Так что тут монетизация никак их не обошла. На частный транспорт они не заработали. Анамнез Лев Борисович пишет по-латыни. Латынь знает не потому, что медик, — потому, что филолог. Так учили филологии в Томском университете. До сих пор помнит кусочек речи Цицерона…

Его дома не ночлежки, конечно, но такие похожие друг на дружку унылые хрущобы.

В которых обитатели пытаются создать свой земной уют. Лифты исписаны отнюдь не латынью. Наркоманские шприцы возле почтовых ящиков — как полагается. Мы встречаем их обладателей во дворах, на лавочках, у них бледно-зеленые лица, это еще одна мультикультурность. Но они — не пациенты доктора Эренбурга и тоже — не зрители его спектаклей. Скорее, персонажи.

У Анны Ивановны цветы на кухне и красочная картинка «Cathedral Palma de Malorka». Висит над холодильником. Далекая Испания, чуть ли не «в Мадрид, в Мадрид!». Где всегда тепло, хорошо, нет болезней и деньги не нужны… Такая же далекая от этой хрущевской кухни, как неаполитанские песни, звучащие в ночлежке «На дне». Вот как придумать эту Италию во тьме российской? Зайти на кухню к Анне Ивановне и увидеть ее образ земли обетованной, ГОРОДА НА БУКВУ С…

— Давно делали коронку?

Доктору Эренбургу приходится кричать. Его пациенты плохо слышат, многие со слуховыми аппаратами. Страна глухих.

— Коронку давно делали?!..

— В сорок четвертом году.

— Сейчас так не делают.

— Частный врач делал.

— Вижу, делал не по правилам. Но стоит. С 1944 года простояла. Но зуб никуда не годен. Будем удалять.

На прощанье Анне Ивановне: «Дай Бог здоровья и жениха хорошего».

— У меня муж умер тридцать лет назад…

Следующий адрес. Пожилая женщина, тоже двадцатых годов рождения. Восемь лет назад был инсульт.

Смотрю по стенам: чуть ли не вся Всемирная библиотека, места пустого нет. Шкафы заставлены. Бунин, Чехов, Толстой, Достоевский, Шолом-Алейхем, Пушкин, Блокадная книга — отдельно, без серии. Житель блокадного Ленинграда Нина Васильевна. Лев Толстой стоит торжественно на серванте в виде бюста. В общем, все свои. Чужих нет.

— И всю эту громадину вы прочитали? — спрашиваю.

— Да нет, покупала впрок. Думала, будет время. Думала, когда состарюсь, будет много времени. А после инсульта потеряла зрение.

— Ну, ничего, дети ваши прочитают.

— У меня нет детей.

Декорации до боли похожие. Люстра-рожок, у некоторых хрустальная, у других попроще. Старый выцветший ковер, диван, кресла… Цветы на окнах. Герань. Ванька мокрый.

— Вот, доктор, хотела в молодости в медицину идти, но по немецкому тройку получила, не поступила. Закончила Корабелку. Не любила работу, никогда не любила.

— Нина Васильевна, — предупреждает Лева, — не дрожите так, будет не больно!

— Я верю людям, — беспомощно отвечает Нина Васильевна.

Следующий адрес на нескончаемом ПРОСПЕКТЕ ВЕТЕРАНОВ. Чистенько, вышивка болгарским крестом, вылинявшая от времени сирень в рамке.

— Держись, — просит она мужа. — Ты же мужчина! — Сама уходит в другую комнату плакать.

На многих кухнях «Аквафор» на кухонном кране.

Плачет: которую ночь зуб не дает спать. А расстаться жалко.

Лев Борисович удаляет прогнившего нежильца.

— И как теперь жить?!

Вопрос не как к доктору. Минимум как к священнику. Или к Господу Богу.

— Пить и есть два часа не надо. А потом жить нормально.

…Несколько лет назад был инсульт. Инвалидность первой группы.

— Сейчас я хорошо говорю. Не могу одна. Не могу кушать. И жевать не могу… Вон деревья во дворе вырубили, за что? И бессонница…

— Инсульт когда был?

— А почему вы, доктор, знаете?

— Я не знаю. Я это вижу. Какой зуб беспокоит?

— А уже и не разобрать. Ночью беспокоил. Сейчас попритихло.

— Тогда будем удалять то, что подлежит удалению.

 

На следующий день посмотрела «Квартет» в БДТ. На сцене — роскошная евроверанда, полная прозрачного света, стекло и белый пластик. Венские стулья, пюпитры. Пианино. И даже арфа. Я понимаю, что это дом престарелых актеров где-то «однажды в Америке». В явно «не нашем» городе на букву С. Герой Кирилла Лаврова говорит в зал, стоя на авансцене: «Искусство является преодолением отчаянья».

Пациенты доктора Эренбурга вряд ли так считают. Они не успели прочитать книг, купленных в течение жизни. В театр им тем более уже не выбраться. Но они предлагают мне отросточки понравившихся цветов. И преодолевают отчаянье какими-то другими подручными средствами. Очищают отравленную воду через «Аквафор». Вышивают болгарским крестом розы. Слушают радио. Смотрят подолгу в окно: какие прекрасные деревья! Если не вырубят. И какая, в сущности, должна быть под ними красивая жизнь.

Особенно если доктор Эренбург приедет и выпустит гной. И снимет коронку, изготовленную, когда его самого еще на свете не было. И он приезжает. Такой вот сериал-реалити. Два раза в неделю.

«…Упала, не встает более дева Израилева! Повержена на земле своей, и некому поднять ее…

Посему говорю вам: сила ваша — сидеть спокойно!» (монолог Бубнова, которого нет у Горького, звучит в спектакле Небольшого драматического театра).

«…И не будет уже больше ни болезней, ни смерти, ни страха больше не будет! Святый Боже! Дай мне силы терпеливо сносить болезнь мою, чтобы я исцелилась и пришла к Тебе исполнить Твои заповеди! Пощади, Спаситель, создание Твое! Помилуй меня. Как Ты можешь, как Ты знаешь…»

Из ежедневного хаоса, сквозь неоформившийся ком жизни прорастает музыка его спектаклей.

«Что такое человек, что ты так ценишь его и испытываешь его каждое мгновенье?!»

Режиссер Эренбург испытывает своих театральных персонажей каждое мгновенье, и нешуточно. Блажен, кто верует, что его спектакли — физиологические очерки. Многое же они поняли про физиологию и тонкую реальность. По мне, так его сочинения — сумасшедший идеализм в мире без дна и покрышки.

Иногда у него бывают ночные дежурства.

Зачем, спрашивается? Думаю, исключительно Христа ради.

Песочинский Н. Небольшой театр жестокости
Петербургский театральный журнал. 2005. №5(39).

«В той точке истощения, до которой дошла наша восприимчивость, стало совершенно ясно, что нужен прежде всего театр, который нас разбудит: разбудит наши нервы и наше сердце… Единственное, что реально воздействует на человека — это жестокость. Театр должен быть обновлен именно благодаря этой идее действия, доведенной до крайности и до своего логического конца». Вероятно, Лев Эренбург разделяет мысль Антонена Арто . Спектакль «На дне» прорывается за щадящую границу художественного восприятия. Режиссер нарушает принятую сегодня (а вообще исторически подвижную) степень условности и артистического оформления грубого материала жизни. Здесь он следует законам натуралистического искусства в том развитии, которое должно было произойти за сто лет. Золя, Горький, Немирович-Данченко сосредотачивали внимание на картинах социального неблагополучия. Эренбург и его актеры заставляют нас увидеть другую стадию страдания человека — физическую, физиологическую, кризис человеческой природы.
Читать далее …

Трудно представить себе, чтобы в спектакле МХТ артист В. В. Лужский в роли Бубнова засовывал голову под нижнее белье О. Л. Книппер-Чеховой в роли Насти, убогий изголодавшийся мужик замирал, одурело, возбужденно, безвольно, со стыдом, а она смотрела на него без удивления, с жалостью. В. И. Качалов в роли Барона не бился на полу неоднократно в приступах наркоманской ломки и не стоял, до последней степени униженный, с идиотским вызовом, посреди сцены совершенно голый. М. Г. Савицкая (Анна) не сидела голая в корыте на авансцене, в речи и движении ее не было всех признаков тяжелой степени умственной отсталости; труп Анны не тащили по сцене одурелые мужики, и не роняли его с грохотом на пол, и не падали на него, и не засыпали на нем в пьяном беспамятстве. К. С. Станиславский (Сатин) не валялся весь спектакль на полу беспробудно пьяный и не бурчал что-то нечленораздельное. Вообще, персонажи, выведенные на сцену в Камергерском проезде, могли стоять на ногах, не хрипели, не шатались, не валились, у них не было бессмысленно-блуждающего пьяного взгляда. В НДТ — хрипят и валятся и взгляд бессмысленный. Этот — натуралистический — план спектакля актеры проживают с медицинской точностью, с правдой плоти, с физической достоверностью, свойственной современному театру. Имеет значение и то, что все актеры молодые и воспитаны так, что жизнь человеческого тела на сцене натуральна, содержательна и активна. Васька Пепел говорит: «Живу, как в могиле тону», и это состояние передано в общей атмосфере спектакля с такой плотской конкретностью, которая не снилась Горькому. Он написал (а Немирович-Данченко поставил), в первую очередь, идейную пьесу, и смысловая партитура выстраивалась в области сознания, а не болезненной плоти. Этнографические впечатления от экскурсии группы МХТ на Хитров рынок были выражены в основном в декорациях и костюмах и не касались ткани сценической жизни актеров. Характерность — характерностью, но, судя по сохранившимся фотографиям и описаниям, акцент в 1902 году был сделан на разработке нравственных коллизий, а не на идентичности сценической картины настоящей жизненной натуре. Станиславский считал своего персонажа «надуманным, сочиненным, театральным, вроде Дон Сезара де Базана» . И все равно зрительская реакция отзывалась в первую очередь на изменение привычной границы допустимой в театре правды. «Ощущение, будто вас насильно полощут в помойной яме». «Слишком много жестокости, бесчеловечья, стонов, ругательств. Слишком много озверевших людей». «Художественно ли это битье по нервам извозчичьей оглоблей?» «Много, слишком много грязи для сцены» . «На дне гниют утонувшие люди… От них смердит… И они принюхались к смраду друг от друга… Видя „на дне“ гниющих, утонувших людей, вы говорите своей совести: что ж они уже мертвые, они уж не чувствуют. Вы спокойны, что бы с ними не делалось. И вот вы в ужасе отступаете: они еще живые!» . Теперь нам понятно, что шок, порождаемый этим материалом в любые эпохи, — явление историчное и относительное. А без этого шока, без феномена театра натурализма и жестокости драма жизни на дне не может состояться. Степень натуралистической жестокости, которую способен воспринять сегодня зритель, Л. Эренбург выверил как режиссер и как врач. Изнасилование Насти солдатами под улюлюканье Луки и других обитателей ночлежки разворачивается все же за забором, и кровавые раны у нее лишь на коленках, и нарисованы они довольно «знаковым» гримом, ее состояние сыграно скорее реакцией Наташи и Барона, а в самой роли Насти тут нет лишнего нажима. Бубнов зашивает Луке рану на окровавленном лице портновской иголкой, продезинфицировав нитку спиртом во рту (таких мелочей-наблюдений в спектакле сотни), но о физических ощущениях Луки во время этой операции мы узнаем из мужественного пения его самого, Бубнова и Сатина, лишний физиологизм снят. Погрузив своих персонажей в мучительный мрак существования, Л. Эренбург меняет ракурсы, измерения и отражения их образов. Жанр спектакля не имеет отношения к «физиологическим очеркам». Как бы документально и психологически достоверно ни существовали на сцене актеры НДТ (а это именно так), играют молодые, обаятельные, энергичные актеры, отчего телесность спектакля не может быть безобразной, она опосредуется интонацией игры. Еще важнее, что весь спектакль выстроен на театральных шутках, трюках, лацци. Барон чихнул — сыпучий наркотик рассеялся, и он ловит порошок ртом и руками в воздухе. У пьяного Сатина высоким пламенем загорается шапка, а он и не замечает этого. Спившийся Актер пытается сделать речевой и танцевальный тренаж, который удается ему в пародийной форме. Василиса в первый раз появляется на сцене, выходя из каморки Васьки Пепла в роскошных мехах, и, пытаясь надеть панталоны, неподдельно сокрушается об обнаруженной в белье огромной дырке. Васька и Лука бегут сказать Клещу о смерти его жены, и плюхаются оба в корыто с водой, такой вот жутковатый водевильчик… Перечень смеховых штучек можно продолжать, из них состоит параллельный текст всей действенной ткани. Все шутки, в конце концов, невеселы, и их роль в том, чтобы жизнь дна на поверхности была сопоставима с гротескным балаганом. Но это лишь поверхность. По существу, оказывается, что именно с дна виднее «небо в алмазах». Каждому персонажу, каждому нищему духом, униженному и оскорбленному, театр дает момент прямого взгляда в небо. Коряво, косноязычно каждый проговаривает свою молитву о спасении. Переход к исповеди от мрака и бесстыдства — резкий и яркий. Анна, в своей убогой манере, открывает направление спасительного пути (в Иерусалим, «город на букву „С“») после того, как муж застал их с Лукой, удовлетворяющих похоть бессознательно и бесчувственно, подобно животным. Трогательно примитивна мечта Кривого Зоба, она (в спектакле это женщина, инвалид, безногая) верует в Мекку, где… ноги не болят! Неожиданно лиричный Васька Пепел признается, что ухаживает за Наташей, понимая, что она могла бы его спасти, а Василиса — не спасет, но просветление его скоро заканчивается, и он безвольно валится на тело Василисы, и не может защитить Наташу, как бы ни издевались над ней при нем. «А я пьяный лежал», — сказал о подобной ситуации Мармеладов, и это не случайная параллель. За горьковской историей просвечивает хор безвольных, потерянных, знающих свои грехи и болезненно вспоминающих о человеческом достоинстве персонажей Достоевского, писателя, на которого Горький ни в коем случае не хотел быть похож, но на которого был похож в самых глубоких мотивах своего творчества. Л. Эренбург и его актеры отыскивают на натуралистическом фоне, под балаганной поверхностью непростую психологическую партитуру. Персонажи спектакля не могут разумно действовать и изъясняться. На дне их психологии происходит совсем иное, чем на вульгарной и убогой поверхности. Жизнь человеческого духа — как своеобразный микст библейского повествования с бредом умственно отсталого пропойцы. Путь в потемках, туда, где спасение дается не благодаря, а вопреки земной жизни. Причем они требуют прощения, требуют, чтобы дальнейшее было ВОПРЕКИ нынешнему. Путь ведет отсюда, от себя, неизвестно куда. Среди самых сложных узлов постановки — диковатая и наивная любовь Клеща и Анны. Клиническая ситуация, ожидание смерти, привычность супружеской ругани, тайная забота друг о друге (чего стоит попытка полупарализованной Анны примерить свитер, который она вяжет мужу, и его яростная реакция на это, яростная — потому что он боится, как бы она не укололась спицей), и грубость, и тупое равнодушие, и бессилие, когда у него нет сил вынести ее в уборную. А потом — апельсин в подарок и рыдания в обнимку с трупом. Среди качеств, которые понадобились для этих ролей Хельге Филипповой и Юрию Евдокимову, — актерское бесстрашие. Другой любовно-мазохистско-христианский многоугольник соединяет Костылева (Евгений Карпов), Василису (Ольга Альбанова), Наташу (Мария Семенова) и Ваську Пепла (Сергей Уманов). Они все по отдельности совершенно неожиданны для тех, кто знает хрестоматийную трактовку горьковской пьесы. Они скорее из какого-нибудь фильма Фассбиндера, где страх и эрос съедают душу. У истории этого многоугольника дна не видно, мучение любовью и ненависть к предмету своей привязанности, жестокость и своеволие, ум и отвязанность — все переплетается. Вообще композиция Эренбурга строится на сложных «историях болезней». Ему интересно увидеть, что кроется за криминальными повадками и мнимо-многозначительным бредом харизматичного Луки. Что там, за возвышенной позой Актера — единственного, кто понял, как «недолго тешил нас обман», и сиганул в колодец? Есть ли та самая афористичная или анекдотическая мысль о человеке за свинским состоянием, за нечленораздельной речью, за пьяным возбуждением и за похмельной депрессией Сатина? Эти три интеллектуала дна, сыграны Вадимом Сквирским, Кириллом Семиным и Артуром Харитоненко в духе бесконечного выяснения «русской идеи» в процессе тотального запоя. «Русская идея» оказывается не выяснена, она остается на дне. «Человек» — не звучит гордо. Но звучит болезненно и нежно. Л. Эренбург и его актеры неожиданно наполняют все пространство действия любовью. Невысказанная, животная, щедрая, истеричная, жестокая и страстная, она охватывает всех: Клещ—Анна; Костылев—Василиса—Васька—Наташа. А чего стоит какая-то бессознательная непреодолимая связь Барона (Даниил Шиганов) с Настей (Светлана Обидина): у них одна на двоих пара сапог, то есть одна на двоих возможность покидать свою точку существования, у них есть шестое чувство на то, когда другому нужна доза наркотика — больше, чем себе. Помрачение, и спасение, и вся жизнь для Квашни (Татьяна Рябоконь) ее несуществующий Медведев. Тот, кто не заговорен эросом — Актер, — оказывается в колодце. Контрапунктом видимому действию, как бы в его подсознании, раздаются страстные неаполитанские песни. И самым необыкновенным взрывом любви заканчивают спектакль Татьяна Колганова и Константин Шелестун: калека-татарка изо всех сил бьет и целует Бубнова, как будто они прорывались друг к другу всю жизнь, и он отчаянно кричит ей совсем не горьковский текст: «Где ты была? Я тебя искал!» Чувственная одержимость умирает последней, если умирает вообще. Л. Эренбург находит катарсис именно в этом, в любви, в необъяснимом сопротивлении живой материи всем социальным реалиям, всем разумным причинам смерти.
 

Воробьева О. На дне
Театральный Петербург. 2005. №8. 16-30апр.

Спектакли НДТ как бы связаны общим кровообращением – и в прямом (крови в них всегда было достаточно), и в переносном смысле. Театр начал свое существование с трагикомедии «В Мадрид! В Мадрид!» (дипломная работа студентов Эренбурга), продолжил — спектаклем «Оркестр», где энергия «высокого» страдания сочеталась с низменностью человеческих инстинктов. В своей новой постановке «На дне» театр остается верен себе: внебытовой лиризм здесь высекается, подобно искре из бытовой, жутковатой историей про ночлежников. Этим аутсайдерам, отбросам общества НДТ дает право на жизнь. И на спасение.
Читать далее …

Режиссер давно сочинял эту историю — еще со студенческих лет, когда его учитель, Георгий Товстоногов, ставил пьесу в БДТ. Обращаясь к спектаклям НДТ, редкий рецензент не вспомнит о втором — медицинском образовании Эренбурга. Действительно он, будучи врачом, смотрит в упор, и довольно жестоко вскрывает раны. Словно бы снимая кожу с горьковской пьесы, он очень точно нащупывает синдромы больной души, вневременные категории. Тотальный срыв — его режиссерский метод. Может показаться, что Эренбург искажает, перебарщивает, а по мне, так — реабилитирует сильно потрепанную советским театром пьесу.

Когда-то Горький написал статью «О пьесах», где, в духе соцреализма, наклеил на своих героев ярлыки. Лука с тех пор стал именоваться защитником «утешительной лжи», а Сатин, разоблачающий лживую сущность Луки, — «воинствующим гуманистом». Эренбург отказывается от такого противостояния, да и вообще от любых социальных аллюзий. Драма в понимании режиссера оказывается не идейной, а, скорее, духовной, чувственной.

Вопрос о театральной традиции затрагивался еще в «Оркестре», когда безумец Маню выкрикивал своеобразный манифест театра, дескать, мы не претендуем ни на театр символизма, ни натурализма, и вообще — «non pretension». На деле оказывалось, что спектакль сочетал в себе и театр поэтического жеста, и натуралистические сцены, — так возник поэтический гротеск НДТ. В «На дне» эта тема тоже затрагивается, но совсем под другим углом: здесь все основано не на столкновении театральных традиций, а, скорее, на их взаимопроникновении. Если в «Оркестре» натуралистичные сцены резко сменялись поэтическими (выходами поэтизированного персонажа-символа самого театра), то в «На дне» сами эти натуралистические сцены предельно символичны. Если в «Оркестре» право на молитву было привилегией одного безумца, то здесь у каждого есть возможность взглянуть вверх. «Ты вылил меня, как молоко… Если я согрешу — ты увидишь это. И болезнь моя дана мне за мои грехи», — лепечет умирающая, скованная параличом Анна. Когда несчастная умрет, Наташа (Вероника Рябкова) выльет на нее кувшин молока… — отмучилась! В спектаклях НДТ практически всегда душевные язвы показаны через какой-нибудь физический ущерб героя. Но ни Анна, ни кто-либо другой из ночлежки не вызывают жалость, скорее со-чувствие. На такую правду не страшно глядеть, потому что эту истерзанность находишь где-то и в глубине самого себя.

Продолжая тему традиции, «возвышающий обман» Луки можно считать признаком поэтического театра, а «горькую правду» Сатина — признаком театра реалистического. Так, или иначе, Лука в исполнении Вадима Сквирского — прямой наследник Маню (В.Демчог, Д.Шигапов) из спектакля «Оркестр», который яростно «вытанцовывал» основную канву спектакля, доводя ее до уровня трагедии, и оставаясь при этом вне мелодраматической коллизии. Персонаж Сквирского- поэтическая составляющая «На Дне». Лунатик, без рода и племени, он появляется в ночлежке неожиданно, как и его предшественник в «Оркестре». Этот герой — ребенок, устами которого, как известно, глаголет истина. В спектакле он потчует всех лубочным «царствием небесным», в которое, надо думать, и сам беззаветно верит. Горьковская «утешительная ложь» оборачивается здесь слепой и сладостной верой в небесный град Иерусалим, где каждый сможет отдохнуть и утешиться. Но библейские цитаты, органично вставленные в текст Луки, отнюдь не выглядят елейными и умиротворяющими проповедями.

Наоборот, они как бы поэтизируют тему мученичества героев — единственно возможную для них форму обретения духовности.

В нестройной жизни ночлежников мало света. Обкуренные, безнадежные, в «дымину пьяные» — эта неизменная эренбургова «орда» — наши давние знакомцы по прошлым его спектаклям. У них под ногами наклонная деревянная плоскость (сценография -Валерий Полуновский), и катятся они в этой жизни по наклонной… «Дети улиц», они всегда готовы и по морде дать, и получить по морде. Для них закон не писан, но только если это не закон Божий. Новый спектакль НДТ воплощает собой непрекращающийся диалог человека с Богом. Герои жаждут чуда, а находят суд Божий, высшее наказание и спасение — именно в него они так яростно, до исступления верят. «Не ты ли вылил меня, как молоко, и как творог сгустил?! – вопрошает Лука. «Когда ты оставишь меня? Убей меня!» Когда же грозным ответом Божьим на него летит забор, Лука от своих слов отказывается: «Оставь меня! Не убивай!». Возможно, именно благодаря этой непрерывности диалога с Небом, «На дне» выглядит более цельным, чем «Оркестр», который порой напоминает череду актерских выходов, и чаще всего — «выходов из себя».

Режиссерское внимание в основном сосредоточено на актерской игре. Что ни говори, а актерский ансамбль НДТ — основной козырь театра. Правда, отмечу, что в «На Дне» много новых актеров, чья игра не всегда соответствует тому уровню, что был заявлен в предыдущих спектаклях, но есть и удачные дебюты. Например, Актер в исполнении Кирилла Семина — трогательное создание, благоговеет перед сценой, о которой уже — увы! – ничего не помнит («Организм отравлен алкоголем!»). Он искренне верит в радужное свое прошлое, хотя ясно, что ему-то, Сверчкову-Заволжскому, всегда приходилось не сладко. Бубнов — Константин Шелестун исполнен внутренней тишины. Этот «чудик», превращает свои нитки и иголки в фетиш, и носится с ними, точно с возлюбленными.

Хрестоматийное «Человек – это звучит гордо» за много лет успело «замылиться». У Эренбурга Сатин не произносит этих слов. Причина проста: воинствующий гуманист мертвецки пьян. Добрую половину спектакля он лежит, распластавшись на деревянном полу ночлежки в комических потугах произнести хоть слово. Актер (добрая душа!) растолкует новоприбывшему Луке идейные взгляды Сатина, что, дескать, «человек — это звучит гордо». Сам же «свободный человек», скованный похмельем по рукам и ногам, с бессмысленным взглядом, — вполне явственная метафора, горькая правда этой свободы. У Артура Харитоненко (Сатин) в спектакле едва ли не самая трудная роль. Кажется — вот он, безмолвный объект иронии режиссера. Но чем дольше молчит запойный Сатин, тем сильнее звучит его единственная речь: «Что такое человек?.. Это не ты, не я, не они… нет! — это ты, я, они, Лука… Человек рождается для лучшего…» Так, почти комическое (сегодня) наименование «воинствующий гуманизм» режиссер перефразирует в «человечность».

Cмерть Костылева (Е.Карпов) отрезвляет Сатина. Когда Пепел (С.Уманов) в пьяной драке напарывает героя Карпова на торчащий из забора гвоздь, сквозь общее оцепенение и гробовую тишину «пробивается» настойчивый стук: Сатин с остервенением забивает сапогом все гвозди. Даже если никаких гвоздей нет, кажется, что они торчат повсюду и тянутся к телам ночлежников, чтобы свершить свой жестокий суд.

Говорят, что именно на дне находятся живые корни души. Но вот Актер, спустившийся в колодец с веревкой на шее докажет нам, что и здесь, в ночлежке, еще не дно. Наверное, это будет самый тихий и пронзительный в его жизни спектакль.

В предыдущих постановках Эренбург рассказывал об отношениях мужчины и женщины. В «На дне» он рассматривает отношения, скорее, между «человеками». Но спасение одно: любовь. Об этом повествует и финал, когда картузник Бубнов вдруг обнаруживает женщину в карлице по имени Кривой Зоб (Татьяна Колганова). Это неожиданное узнавание друг друга являет встречу человека с человеком. В полнокровности их объятий и впрямь есть какой-то парадокс, — словно бы они впервые увидели друг друга. Когда в финале «Оркестра» полоумный Маню вопрошал у Небес: «Кто я?», то, удивленный собственным открытием («Я — Оркестр?!»), неожиданно обнаруживал Бога внутри себя. В «На Дне» человек находит другого человека, и главное — человека в самом себе. И это, надо сказать, симптомы выздоровления. Так в своих спектаклях Эренбург не только вскрывает раны, но и умудряется их лечить.

Чуфистов К. Небольшой, но Театр!
 S.nob. 2005.№1/17.

Существует две категории зрителей: обычная публика, захаживающая в театры иногда, время от времени, — и театральная общественность. (Оставим в скобках тех, кто театр не посещает вовсе). «Общественность» — это люди, работающие в театрах, знатоки и критики. Предпочтения, понятное дело, у публики и общественности разные. Так, видимо, и должно быть. Но вот что странно и, думается, плохо для самого театра: театральная и околотеатральная тусовка довольно немногочисленна и замкнута сама на себе. Впрочем, как ее «размыкать», пусть придумывают специалисты по связям с общественностью, что есть ныне почти в каждом театре. К чему это я? А вот к чему: недавно один знакомый заявил, что слыхом не слыхивал о Небольшом драматическом театре. Как же так?! – возопил я и осекся. Похоже, мой знакомый не одинок, так что придется начать все с начала.
Читать далее …

Не так уж редко за время обучения в Театральной Академии будущие актеры и режиссеры образуют настолько сплоченную команду, что не хотят расставаться и после выпуска. Как правило, кто-то из них успевает поработать в государственном театре и убедиться, что это не для него. В идеале существует еще и убежденность в собственном, оригинальном понимании театра и желание, как минимум, удивить мир. В таком случае вновь организованный коллектив имеет куда больше шансов на выживание. Именно на выживание, поскольку существовать такому театрику будет весьма тяжело. Для того чтобы участники не разбежались через какое-то время, нужна еще и мощная финансовая поддержка (чего не бывает никогда), либо фигура режиссера, сильного и талантливого, умеющего убеждать и обучать, вести за собой. Как видите, требуется довольно много. Тем удивительнее, что новые театральные коллективы все-таки возникают с некоторой периодичностью. Причем зачастую именно они двигают театр вперед, по крайней мере, выдают зрителю ту порцию нового, без которой театр действительно замер бы в своем развитии.

Не БДТ? НДТ!

В названии Небольшого Драматического театра, как говорят его создатели, нет никакого глумления, есть лишь шалость. И, можно предположить, ирония вкупе с самоиронией.

Официально зарегистрирован театр был в 1991 году. Однако выпустил на сей момент всего три спектакля. Все их можно увидеть на малой сцене театра им.Ленсовета.

Первый спектакль – трагифарс «В Мадрид! В Мадрид!» по мотивам пьесы Хосе Алонсо Мильяна «Цианистый калий… с молоком или без?» взбаламутил театральную общественность. Моментально образовался круг поклонников и немногочисленный, но стойкий отряд людей, принципиально не приемлющих эстетику Льва Эренбурга – режиссера спектакля. Налицо были все признаки «культовости». И это притом, что зрители увидели дипломный спектакль, в котором играли молодые актеры, только что закончившие академию. Через полтора года вышел спектакль «Оркестр» — опять же, по мотивам пьесы Жана Ануя. Затем ожидание затянулось, последний спектакль увидел свет совсем недавно, 19 ноября 2004 года. Драматургическим материалом на сей раз послужил текст Максима Горького – «На дне». Премьера состоялась аж четырежды: в театре им.Ленсовета, в клубе «Платформа» (там было показано «неизданное», эпизоды, не вошедшие в спектакль), в гранд отеле «Европа» — для телевидения, городской администрации, бизнесменов и проч., и в психиатрической больнице специализированного типа с интенсивным наблюдением – для заключенных в ней.

Поэзия + гротеск

С момента премьеры «Мадрида» критики заговорили о том, что возник не просто новый спектакль, но новый театр. Театр со своей эстетикой, которой еще не было в городе, со своей школой актерской игры, с новым способом работы режиссера и актеров над пьесой.

Почему репетиции продолжаются так долго? В НДТ нет распределения ролей: актеры вольны выбирать роль сами, причем пробоваться можно на любую из них. Надо полагать, от них требуется лишь обоснование и некое решение роли. Каждый спектакль строится как набор этюдов на заданную тему. Причем фабула пьесы вполне может измениться в процессе репетиций. Спектакли по-настоящему живут, они меняются от показа к показу. Работа над ними продолжается постоянно. Стоит отметить, что со временем они действительно становятся лучше, а не «прокисают» и не разваливаются, как это бывает в других театрах. В этом же кроется и причина главных претензий к спектаклям НДТ. Премьерные показы этого театра в большей степени выглядят как набор отдельных этюдов, иногда – крепко «смонтированных» между собой, иногда – нет.

Театр Лев Эренбург совмещает с работой врача скорой помощи. Говорит, что одно дополняет другое. На эту тему придумана уже не одна красивая фраза про «врачевателя тел и душ». Еще, как мне кажется, тут присутствует интерес к изучению человека: грубо говоря, изнутри и снаружи.

Эстетика и своеобразие режиссуры Эренбурга заключается в том, что, с одной стороны, актеры в его спектаклях работают по системе Станиславского – то есть именно проживают роли по законам психологического театра; с другой стороны, они (в психологическом театре!) демонстрируют такое количество гротеска и фарса, что нередко шокируют зрителей. Клоунское, комическое соседствует здесь с подлинно трагическим. Переходы от смешного к печальному, а то и душераздирающему, — и наоборот — могут происходить мгновенно (но эта внезапность оправдана). Натурализм, обилие не самых приятных физиологических подробностей соседствует с красивейшими театральными метафорами. И – все вновь оборачивается изнанкой: наиподробнейшим способом рассматривается физическая и душевная неполноценность, красота, только что явленная зрителю, превращается в уродство, вызывая жалость, отвращение и смех.

Горький. Спектакль

В одном из интервью Лев Эренбург сказал, что собирается поставить нежный и поэтичный спектакль по пьесе Горького. То, что он умеет находить и извлекать смешное и доброе из странного, причудливого и отвратительного, доказывать уже никому не надо. Но вопрос: почему именно сейчас надо ставить эту, довольно мрачную и тяжелую пьесу, — для меня остался открытым. Шок от увиденного (и это не гипербола!) только усиливался от актерского мастерства. Светлого в этом спектакле было настолько мало, а все нелицеприятное было настолько тщательно и подробно, что чаша весов склонялась в сторону «безнадеги». И пусть сюжетно давалась какая-то надежда, но общее количество гадости в человеке, что так здорово умеют показывать на сцене актеры, просто подавляло.

Кстати, почти все актеры действительно «выросли», стали играть еще умнее, тоньше и профессиональнее. А из тех, что «влились» в коллектив НДТ, чужеродным не выглядел никто. Все эти люди молоды и активны, такого количества энергии вы не получите ни с одной сцены в городе. (Я прошу прощения у актеров: конечно же, они достойны подробного рассмотрения их работ, но это не позволяют объемы текста).

Полагаю, пройдет некоторое время, и «На дне» изменится. Станет более внятным, обретет жесткую структуру, выразительнее станут и актерские работы, и спектакль в целом. Впрочем, это лишь мнение автора статьи – составьте свое и сравните. Или – беспроигрышный вариант: посетите «проверенные временем» спектакли «В Мадрид!» и «Оркестр». Только будьте готовы к эпатажу, к новому и необычному театру, к странному для нас, вызывающему самые разные и очень сильные эмоции, способу актерской игры.

Шитенбург Л. Дети подземелья
Город. 2005. №1(133).17янв.

Едва ли не лучшее в этом театре – его название. Небольшой драматический театр (сокращенно пишется НДТ, но слышится «НеБДТ») существует с 1999 года, когда выпускной курс Льва Эренбурга решил не расставаться по окончании обучения. Живут с тех пор скромно, площадки для репетиций и показа спектаклей арендуют у добрых людей, сидят по уши в долгах, за пять лет выпустили всего три постановки. Театральная реформа (какой бы в идеале щадящей она ни была) может ударить прежде всего как раз по таким бесхозным, «безлошадным», не большим, не малым, и уж вовсе не средним драматическим театрам. В подобной мрачной ситуации впору ставить «На дне». Они так и сделали.
Читать далее …

Репетировали три года. Способ работы над материалом хорошо виден в получившемся спектакле – это актерские этюды «по мотивам», «на темы» пьесы Горького. В тексте спектакля горьковские реплики перемешались с откровенной актерской отсебятиной, причем иногда вполне удачной. Вроде бы по возрасту не слишком замученные драмой буревестника советской литературы молодые актеры (под руководством зрелого режиссера Эренбурга) тем не менее, решили отказаться от социально-философского пафоса пьесы. Оставили нечто вроде «физиологического очерка», жанра, столь популярного в конце 19 века. На физиологию не поскупились – проявления и отправления человеческого организма в экстремальных ситуациях в этом спектакле стали не только методом, но в иные минуты и целью сценического высказывания. Здесь от души трясутся в инвалидных колясках, убедительно изображают запои и наркотическую ломку, проституцией занимаются на износ, шпарят друг дружку кипятком, накалываются виском на гвозди, щедро размазывают по лицам кровь и сопли, орут и стонут, что есть мочи, взывая к Богу, который, как водится, покинул… «На дне» Эренбурга – апофеоз «барочного» натуралистического театра.

Тело достигает «дна» прежде души. «Остался один голый человек!» — с удовлетворением замечают персонажи о Бароне (Даниил Шигапов). Он, бедолага, лишился не только титула, но и штанов. Любознательный, молодой, как и все тут, Лука (Вадим Сквирский) с неподдельным интересом разглядывает причинное место товарища и со знанием дела замечает: «А ты оказывается, был бароном?!» И тут же выстраивается цепочка других претендентов на «баронство» со спущенными штанишками. Нет, это не «голая философия». Это инфантильная (хотя в иные моменты – довольно забавная) подмена серьезного интеллектуального усилия наглядной иллюстрацией, перевод метафоры на язык быта. Не так давно в «Табакерке» состоялась премьера «На дне» в режиссуре Адольфа Шапиро. До буковки разобранный, осмысленный канонический текст Горького звучал там так, словно был не то что «написан вчера» – просто рождался на глазах. Обнаженной там была мысль, а не попа. Больше других в спектакле Эренбурга пострадал Сатин – хрестоматийный монолог про человека, который звучит гордо, воткнули ему обратно в глотку, сделав подпольного философа местным дурачком, по состоянию здоровья не способным на членораздельное высказывание вплоть до финала (для пущего эффекта). Однако и он, Сатин, да и весь спектакль сумеет сказать свое слово.

Рациональную логику исследования человеческой природы «небольшие драматические» артисты заменили энергией неподдельного отчаяния, актерской экспрессией и рваным бешеным ритмом. «На дне» НДТ по-настоящему избыточен, содержит в себе горы сценического «мусора» — но этим и хорош. В нем есть безусловное обаяние театрального панка – шумное, грязное, неприятное (в смысле – некомфортное), местами глуповатое, однако «дикое, но симпатичное». Молодое и искреннее. В Петербурге в последнее время установилась непостижимо странная молодежная мода на сценическую интонацию – чем слезливее, слащавее, и поверхностнее, тем лучше. Хулиганский шарм молодых скептиков из НДТ кажется мне предпочтительней ранней старческой сентиментальности иных постановок. Оглушительный крик героев «дна» не имеет никакого отношения к мифам о социально-революционном пафосе горьковской пьесы. Они орут, накручивая себя, вгоняя в истерику, потому что и вправду думают, что «так жить нельзя». Они впервые сделали открытие о несовершенстве мира и слабости человека в нем. И ужаснулись. И отчаялись. Для молодых актеров НДТ не стоит горьковский вопрос — жалеть или уважать человека. Разумеется, жалеть – и с неистовой страстью, поскольку речь идет о себе, любимых. А еще они догадались, что уважать-то особенно не за что. Когда-то этот первый ожог от соприкосновения с реальностью транслировал русский рок-н-ролл. Но он мертв, а дети рождаются. И орут. И требуют Бога. Они еще не знают, что на самом деле так жить можно. А Эренбург им не сказал. Забыл, наверное.

Борисова Е. На дне
Time out Петербург. 2005.1-15 янв.

Долгожданная премьера Небольшого драматического театра уже пришлась по вкусу театральным критикам, увидевшим в постановке Льва Эренбурга современный, очищенный от идеологической коросты взгляд на пьесу пролетарского писателя Максима Горького. Настало время и рядовым зрителям отыскать в своей жизни место подвигу – провести три часа «На дне», среди обитателей глубин, инвалидов по убеждению и ветеранов борьбы с отчаянием. Разношерстная компания маргиналов, населяющих ночлежку, в этом спектакле то сливается в единый организм, жадно поглощающий водку, то распадается на отдельные органы, кровоточащие от нанесенных социумом ран.
Читать далее …

Молодые артисты Небольшого драматического выполнили портреты своих персонажей в технике позднего Рембрандта, клавшего краску на холст пальцами. Всеобщий утешитель Лука в исполнении Вадима Сквирского – задумчивый дикобраз с горящими глазами – разрушает хрестоматийное представление о миролюбивом старце: наравне с прочими героями он участвует в мордобитиях и охотно прикладывается к горячительным напиткам. Среди немудреного скарба Актера (Кирилл Сёмин), которого то и дело собирают в лечебницу для алкоголиков, самые дорогие предметы: череп Йорика, потертое кружевное жабо и одинокая гантеля, поднимать которую с каждым разом все труднее. А красавица Татьяна Колганова, известная по телесериалам, предстает перед зрителями в роли безногой старухи-татарки, нашедшей в финале свое личное счастье.

Немало и типичного для режиссера натурализма, однако к фонтанам крови успеваешь привыкнуть к концу первого акта, а многократные падения на пол вызывают азартное желание их пересчитать. Искусство побеждает действительность: ночлежка, которой положено быть скопищем немытых отбросов общества, благоухает апельсинами и излучает живой свет церковных свечей. Глубина падения у Эренбурга обратно пропорциональна полету мыслей, и героям, которым уже некуда падать, остается один путь – вверх, туда, где за пределами человеческой гордости – только любовь.

Городецкий А. «На дне» между отелем и психушкой
Известия. СПб. 2004. 22 дек.

В отеле «Европа» прошел спектакль «На дне»- новая работа Небольшого драматического театра. Персональные приглашения на представление этой драмы получили представители власти и бизнеса, финансисты, депутаты – все те, кто никак с героями пьесы не ассоциируется. Для необычной премьеры избран зал ресторана «Европа». А во вторник НДТ показал постановку в тюремной психиатрической больнице на Арсенальной набережной. К сожалению, многих экзотика места отвлекает от самого действия. А оно здесь не менее интересно.
Читать далее …

Сто лет назад пьеса Максима Горького «На дне» для зрителей Художественного театра была откровением, а обитатели ночлежки — инопланетянами. Сегодня Сатин, Барон, Бубнов, Актер вполне могут оказаться нашими бывшими соседями, зеки, безработные, алкоголики, наркоманы – обыденность, и вполне могут оказаться среди зрителей Небольшого драматического театра по привычке.

Но постановка режиссера театра Льва Эренбурга не социальная драма, хотя могла бы ею быть. Театр сам за пять лет существования хотя и обрел признание, но так и не обрел собственных стен. Спектакль — путешествие не на дно общества, а на дно души. Этакий экстрим в духе времени. Театр беспощаден к классику. Зрители не услышат со сцены многих знакомых фраз, даже сакраментальное сатинское — «Человек – это звучит гордо!» и «Когда я пьян, мне все нравится». Некоторые персонажи, например Квашня (Татьяна Рябоконь), поменяли сущность, а каких-то вовсе на сцену не выпустили. Например, того Медведева, о котором она мечтает.

Лев Эренбург не ограничивается вивисекцией, последние достижения медицины ему тоже не чужды. Кривой Зоб и татарин превращаются в спектакле в один персонаж, который еще и меняет пол. Татьяна Колганова, исполнившая роль Кривого Зоба, весь спектакль вынуждена эту кривизну изображать. Жаль и Анну, вернее Хельгу Филиппову, не только потому, что ее героиня умирает, а потому, что актрисе приходится немало времени провести голой в детской ванночке из нержавейки, потом в кресле-качалке, скрюченной параличом вместо чахотки. Другим не легче, но шить по-живому, как Бубнов Луку, в НДТ в порядке вещей.

И все-таки спектакль – не кунсткамера, не демонстрация физических и психологических извращений, у постановки сверхзадача – здоровая (я не о размерах). Как ни парадоксально, «На дне» в Небольшом драматическом – спектакль о доброте, которая сама по себе еще не повод быть счастливым. Льву Эренбургу, а вслед за ним и актерам интересно исследовать: почему человек думает одно, говорит другое, а делает третье. И поэтому никогда не знает, на что в действительности способен. Как говорил Лука: «Человек думает про себя – хорошо я делаю, хвать – а люди недовольны». И хотя спектакль еще неровный, не все происходящее на сцене убедительно, но задор, с которым сыграна не самая легкая классическая пьеса, заражает зрителя. Недаром премьера НДТ с одинаковым успехом прошла и в Театре Ленсовета, и в ресторане Гранд-отеля «Европа», и в клубе «Платформа», и в психиатрической больнице специализированного типа с интенсивным наблюдением Минздрава России.

ВПЕРВЫЕ В ЕВРОПЕ! ПРЕМЬЕРА СПЕКТАКЛЯ «НА ДНЕ»!
с сайта www.manchester.ru (10 декабря 2004)

17 декабря в 19.00 в Гранд Отеле «Европа» состоится премьера спектакля «На дне».
Читать далее …

Небольшой Драматический Театр представляет премьеру драмы «НА ДНЕ» по мотивам одноименной пьесы М.Горького.

режиссер – Лев Эренбург

Премьерный проект включает 4 показа, объединенных одной идеей – привлечь внимание общества (разных слоев) к проблеме бездомности.

Ожидание очередной постановки Небольшого Драматического Театра растянулось на долгие 3 года. Это неудивительно, пьеса Горького «На дне» является одной из труднейших для реализации на сцене. Само появление этого драматического произведение в начале XX-го века разрушило стереотип трагедийного повествования. Именно «На дне» послужило толчком к изменению отношения общества к самой бесправной своей части – бездомных.

Один из основных премьерных показов «На дне» в исполнении НДТ пройдет в гранд отеле «Европа». В том самом «элитном временном приюте», где постояльцем был автор пьесы Максим Горький. Театр приглашает тех, от кого зависит условия жизни граждан Петербурга, посмотреть на драму героев ночлежки. Представители администрации (Комитет по культуре, вице-губернатор по культуре и социальным вопросам, Комиссия по культуре, образованию и науки законодательного собрания СПб, представители Бюджетно-финансового комитета, депутаты М.Амосов, Н.Евдокимова и др.), известные бизнесмены нашего города, фонд Ночлежка, издательский дом «На дне» – увидят другую жизнь.

Будет все как на дне, только без запаха.

Показ для вершителей судеб — начало спектакля в 19.00, представление в 2 отделениях с антрактом, общая продолжительность – 3 часа.

Краткое описание всех премьерных показов.

1. 19 ноября 2004 года, пятница. Первый премьерный показ «На дне» состоялся на малой сцене театра Ленсовета.

2. 25 ноября 2004 года, четверг. Второй премьерный показ прошел на сцене литературно-музыкального клуба «Платформа».

На сцене «Платформы» театр представил программу из невошедшего в основную постановку, повествующую о времени возникновения драмы «На дне».

3. 17 декабря 2004 года, пятница.

Мы приглашаем тех, от кого зависит условия жизни граждан Петербурга посмотреть на героев ночлежки в спектакле «На дне»– увидеть жизнь бездомных как она есть. Драма «На дне» впервые будет показана на сцене одного из крупнейших отелей Санкт-Петербурга.

4 . 20 декабря 2004 года, понедельник.

премьерный показ для заключенных в психиатрической клинике ПБСТИН.

Небольшой Драматический театр представит драму «На дне» на сцене Санкт-Петербургской Психиатрической Больницы Специализированного Типа с Интенсивным Наблюдением Министерства Здравоохранения РФ, в рамках проекта «Выход есть». Впервые драматический театр появится в стенах этой печально известной психушки строгого режима. Все представители СМИ – только по предварительному соглашению для оформления допуска в заведение закрытого типа.

Бошакова М.  Про уродов и людей
Time out Петербург. 2004. 8-21нояб.

«Небольшой драматический театр» под руководством Льва Эренбурга спустя целых три года после последнего спектакля выпускает «На дне» по мотивам немодной горьковской драмы. Для Эренбурга обращение к пьесе из жизни городских маргиналов закономерно. Два предыдущих трагифарса: «В Мадрид! В Мадрид!» и «Оркестр» закрепили за ним репутацию любителя патологий и извращений. В «Мадриде!» герои как на подбор: разъезжающая в инвалидной коляске мама, сексуально озабоченная под маской фригидности дочка, племянник с трупом в чемодане и прочие, объединенные желанием отравить девяностолетнего дедулю. Самой обаятельной оказывалась девочка-дебилка, милосердно отправлявшая несчастливую семейку на тот свет. Сдержанные ануевские дамы в «Оркестре» представали группой истеричек, вынужденных спасаться от женского одиночества в компании стариков и увечных солдат.
Читать далее …

Актеры играли своих персонажей без полутонов, если начинали плакать, то моментально доходили до нервного припадка, если раздевались, то догола. Однако в «самых светлых» своих проявлениях Эренбург представал мастером поэтического гротеска. Вот парализованная калека обнаруживала в сумочке гостьи презерватив, с удивлением разглядывала незнакомую вещицу, надувала и… взлетала на нем, как на воздушном шаре, а ветер трепал ее платье. Парочка геев из «Оркестра» становились счастливыми родителями. Пластичные, музыкальные актеры НДТ так достоверно играли патологию, как будто проходили практику в Скворцова-Степанова. Но при этом не переходили за грань, где начинается смакование ущербности. Наоборот – виртуозно отстранялись, подчеркнув, что происходящее – только театральной игра.

От всего этого Эренбург не намерен отступать и в новом спектакле. Понятно, что в «На дне» не будет ни привычных социальных типажей, ни предельно бытовых реалий. Освобожденные от штампов соцреализма, герои – готовые экспонаты для кунсткамеры Эренбурга. Проститутка и бандит, наркоман и умирающая от чахотки женщина – по определению вписываются в стилистику НДТ. Наши современники, но свободные от общественных норм. Их свобода – в пороке и неистовстве чувств. Если здесь кого-нибудь бьют, то так, что кровь хлещет фонтаном. Если зашивают рассеченную бровь – то суровой ниткой по живой коже. Настя приходит к Клещу зашить чулок, и это заканчивается оральным актом.

Но режиссер собирает паноптикум не ради нездорового любопытства. Основная его тема – тоска по любви, которая держит на плаву неаппетитных персонажей. Спектакли Эренбурга всегда дискретны: бытовые сцены чередуются с сюрреалистическими. Резкие контрасты между вымышленным и реальным оправдывают жесткую эстетику режиссера. Но сумеет ли он в третий раз получить белое, умножая черное на черное, покажет будущая премьера.

Исмаилова А. Вот оно – Дно
Вечерний Петербург.2004.12 нояб.

Небольшой драматический театр, квартирующий на малой сцене Театра им.Ленсовета, выпускает третью за свою четырёхлетнюю историю премьеру — «На дне» по Горькому.
Читать далее …

У автора всех спектаклей и самого театра, режиссёра Льва Эренбурга, почитателей и ярых ненавистников — поровну. Последним не по нраву физиологизм, возведённый в эстетический принцип. Что есть, то есть: и гротесковая комедия «В Мадрид, в Мадрид…» по Алонсо Мильяну, и «Оркестр» по пьесе Жана Ануя отправляют нас прямиком в наше подсознание. В том и сила спектаклей, и их слабое звено. Здесь окровавленные глазницы и жуткие порезы натуралистичны, как на бойне. Здесь демонстративно убивают самую мирную птицу — голубя. Но и элементарная чувственная красота любви земной на сцене очевидно присутствует. Человек у Эренбурга — явление природы, дикое, но гармоничное. Режиссёра называют «кровавым модернистом», но я бы определила НДТ как панк-театр. Это — диагноз каждой актёрской работы и режиссёрский стиль: то и другое складывалось в течение четырёх лет общения Эренбурга со студентами в учебной мастерской Театральной академии. Костяк НДТ составил тот самый курс Льва Борисовича, к слову, медика по первому образованию.

Как видите, «На дне» — материал как раз для этого режиссёра. В руках доктора Эренбурга пьеса вполне может превратиться из школьной социальной драмы в современную драму сознания.

Чувиляев И. Грезы и дно
Art times. 2004.№6(17)

Я добрался до самого дна. Снизу постучали.

С.-Е. Лец

Есть спектакли, которые рождаются, а есть такие, которые воспитываются. Одни вынашиваются, создаются по крупицам, каждую из которых привносит один из создателей его. Другие же созданы лишь одним человеком – режиссером. Он заражает актеров вакциной, и они как шахматы расходятся по нужным позициям, каждый их жест подчинен режиссеру, Карабасу-Барабасу. Кто-то скажет: здесь слишком много Мастера. Ну, много. Зато спектакли получаются слаженными, целостными.
Читать далее …

Именно к таким Мастерам относится Лев Эренбург. Бывший врач «скорой помощи», поставивший всего два спектакля: «Оркестр» и «В Мадрид… в Мадрид!», он работает с такими актерами, которых не взял к себе ни один другой Мастер, и создал из них тот самый Оркестр, в котором все играют нужную роль, свою партию. В спектакле «В Мадрид… В Мадрид!» герои играют «Хабанеру» из «Кармен» – нескладно, нелепо, неуклюже, но при этом явно идеально – это не актеры плохие, а герои такие.

Творения Эренбурга репетируются по много лет, скрупулезно, старательно… И при этом каждый новый спектакль – становится культовым. Непонятно почему, но педагогическая деятельность Эренбурга оборвалась скандалом – проведя несколько мастер-классов, Мастер ушел, хлопнув дверью.

И вот, после стольких лет молчания и закрытых репетиций где-то на складских помещениях Гостиного Двора, НДТ выпускает премьеру – «На дне» Горького. Каков путь – от «Оркестра» Жана Ануя через пьесу малоизвестного испанского драматурга Мильяна «Цианистый калий… с молоком или без?», переделанную в «В Мадрид… В Мадрид!» — к Дну. Да там они и жили, герои предыдущих постановок «НЕбольшого драматического». Оттуда в мечты улетала Венеранда. Там копошился Оркестр. Там все ждали смерти Дедушки. И все пытались вырваться из ила. К мечте, наверх. Но каково это дно было! Какими яркими, режущими глаз, фарсовыми красками было оно выписано! Эренбург орудует зрителем с такой же ловкостью, с какой Хирург орудует скальпелем. Вот зал умирает от хохота над живущим на чердаке извращенцем – мужем девочки-дауна, а вот все уже рыдают над одной из самых лиричных сцен – танца на инвалидных колясках. Лиризм – это оправдание героям НДТ. Да, герои грязны. Но все это – от грязи мира, а в душе у них — тоска по глотку свежего воздуха.

Пьеса Горького ненавистна, наверное всем, кто еще помнит уроки литературы в школе – бомжи начала прошлого века, правда жизни, культпоходы Станиславского по ночлежкам… Всегда бросало в быт, в социальщину. Именно этот штамп, наверное, и мешал ставить это произведение. Пожалуй, последняя громкая его постановка – на сцене «Современника» с Евстигнеевым — Сатиным и Далем – Васькой Пеплом.

Однако все появляется в нужный момент. И если сейчас НДТ выпускает «На дне», значит, как говорилось в одной сказке «на то причина есть». Или такое время, что нужно вернуться вниз, но не на землю, а на дно?

Эренбург ставил пьесу Горького на уже удобренную почву, никакого памфлета получиться не могло бы при всем желании. Актеры НДТ – виртуозы. Они способны на подвиг – не боятся быть уродливыми, шокировать обнажением и убивать матерными воплями.

Начинается спектакль с храпа. И кончается им же. Герои – словно застыли за делом. А мы видим их сны. Мы чувствуем: им снится что-то светлое. Спит Сатин – абсолютная субстанция, застывшая в ломаной позе на полу, в одной руке папироса, в другой спички. Спят Клещ с Анной, обняв друг друга как-то нелепо, но безумно нежно. Вдруг… от хохота за стеной все просыпаются. И начинается жизнь на дне. Более всего она похожа на симультанную картинку средневековых мистерий. Вообще, что-то от чудесных (от «чудо» — творение святых) зрелищ здесь есть. При этом герои копошатся – иного слова не найти – каждый в своем углу. Бытовые, «донные» сцены выписаны грубо, ярко, словно вырублены топором. Герои напоминают не то животных, не то неандертальцев. Дерутся, рвут друг друга в клочья, ненавидят… и вдруг в них просыпается лирическая печаль. И именно оттого, что пять минут назад зрители хохотали над номерами Барона, ловящего на лету кокаин, ком сильнее подступает к горлу — от тоски героев по другой жизни. По перемене. Ими правит желание скорей умереть и перескочить в другое тело, чтоб прожить новую, светлую жизнь. А не гниение и скука: Лука с Васькой швыряют на пол Барона, раздевают его догола и держат его, истеричного и безумного, а когда пытаются одеть, тот сам отталкивает их. Лука разглядывает его внимательно, всматривается в интимные места и произносит задумчиво: «Дааа, графа я видал, князя видал, а барона первый раз вижу! Смотрю. Все занятнее люди становятся…» — это уже сличая себя с Бароном и Пеплом. И Бубнов, хохоча, подхватывает: «А ты говоришь, скучно!»

Васька Пепел (Сергей Уманов) бьет Барона об забор. Ждешь, что тот театрально схватится за голову, а он поворачивается – лоб разбит в кровь! И Бубнов зашивает голову грубой ниткой. Вот такое оно, дно! Здесь юмор низовой во всех смыслах. Клещ накрывает Анну, как попугая, полотном – чтоб заткнулась, и начинает стучать молотком по гаечному ключу. Стучит остервенело, оглушительно, Актер одевает ему на голову ведро, и ударяет кулаком. Такими вот гэгами и движется действие на дне.

Что-то далекое от Горького, но близкое нам всем появилось в каждом герое оттого, что все здесь равны. Нет резонеров и злодеев, нет примы… Лука (Вадим Сквирский) меняется от первого прихода к исчезновению. Появляется он злобным, раздражительным, словно пахан в тюремной камере, а уходит с разбитой головой, и не уходит даже – умирает. Он прекрасно вписывается в этот мир – словно для него уже готова ниша в ночлежке. И сразу прекрасно ладит и с Бубновым, и с Бароном, и с Сатиным…

Сатин (Артур Харитоненко) – пьяница, совершенно беспомощное и убогое существо, иного слова не подберешь. Когда он прикуривает дрожащими руками, то поджигает рваную шапку. Он не говорит не единого слова до последнего действия – актер переставляет его с места на место, а тот что-то неразборчиво бубнит себе под нос, ходит по сцене с огромным сапогом и дубасит все, что видит. Сильно и мощно его «Человек — это звучит гордо» – единственное, что он произносит. И как! Еле слышно, сипло, надтреснуто, словно теряя голос.

Барон (Даниил Шигапов) – кокаинщик. Яростный, безумный ломака (извините за каламбур), вся жизнь которого – ломка. Ломка по радужному БАРОНСКОМУ прошлому. Незаметный в пьесе Кривой Зоб (Татьяна Колганова) – безногий бесполый уродец, грезящий о Мекке с волшебным камнем и чудодейственным ручьем. Нелепая, словно цветок, растущий на помойке, в изящном поношенном платьице и гигантских сапогах Настя (Светлана Обидина) – жаждет хоть какого-то контакта, хочет быть хоть немного понятой. Актер (Кирилл Сёмин) – живет прошлым. Манерный, в уморительном китайском халатике, путающий все на свете, читающий вперемежку Некрасова, сонеты Шекспира и монологи Гамлета, Отелло, Лира – живет лишь когда играет. Квашня (Татьяна Рябоконь), баба с размазанной тушью, огромная и ранимая, все ждет своего несуществующего Медведева. Бубнов (Константин Шелестун) мечтает найти жену и начать все с белого листа. Все они мечтают навзрыд. И стоит им задуматься о своей мечте – и исчезает во тьме мерзкая, заставленная коробками ночлежка, они освещены ярким лучом и с блаженной улыбкой грезят. Счастливый Актер, замотанный, как в тогу, стоит у рампы, освещенный прожектором. Василиса (Ольга Альбанова) и Костылев (Евгений Карпов) на коленях в церкви перед самоваром, на котором стоят венчальные свечи, говорят с Богом. Нет, не пафосно звучат слова о Боге. Он и правда верит, он набожный, любящий, и настоящий. Только вот путь к мечте все герои видят в смерти. Анна… Костылев… Актер… – и мечты сбываются.

Финал спектакля вызывает и слезы, и улыбку – актер бросается в неведомую дыру на заднем плане, словно в чудесную страну, с ребяческим восторгом и азартом, и становится перед самоубийством светел… остается лишь непрерывный храп вместо песни «Солнце всходит…».

Горьковская социальность и злободневность исчезли… Да и нужны ли они сейчас? Может, настало время живых, острых переживаний, падений из хохота в плач? В театре Эренбурга – так. И, судя по реакции публики и популярности НДТ, зритель испытывает потребность в чувствах. Но не в чужих, а в своих.

Дудина И. «На дне «Европы»
Петербург На Невском. 2004. янв.

Отчего ученик Георгия Товстоногова Лев Эренбург назвал свой театр Небольшим Драматическим, то есть НеБДТ? Возможно, бессознательно зарегистрировал в названии бунт сына и знак родства с отцом.
Читать далее …

Подготовка спектакля по пьесе Горького «На дне» заняла в Небольшом Драматическом три года. В течение трех лет почти ежедневно шли восьмичасовые репетиции. Причем актеры репетировали пьесу на голом энтузиазме, зарабатывая себе на жизнь, кто где сумел. Большинство кормились на сериалах — спасибо сериальному буму, охватившему наши киностудии. А сам режиссер Лев Эренбург в это время работал стоматологом-хирургом на «скорой помощи».

— Это были не просто репетиции. Мы решали еще вторую задачу — формирование труппы театра. Немодная пьеса «На дне» — это на самом деле очень выгодная для стилистики нашего театра пьеса. В ней много персонажей, много актеров может быть проявлено, в том числе с другой школой и другими установками. Текучка была большая, но в результате сформировалась труппа, с которой возможно осуществлять любую постановку, почти любую пьесу мировой драматургии.

— Лев Борисович, говорят, что ваши актеры — это своеобразный актерский неформат, это те, кто не сработался с другими режиссерами, а у вас расцвел пышным цветом…

— У меня все актеры востребованы, у меня нет балласта.

— А среди них много тех, кто побывал «на дне», пожил в роли бомжей?

— Бомжи — это маргиналы, это личностная, социальная, нравственная характеристика. Нет у меня таких, кто был бы нравственным маргиналом!

— Ваше обращение к Горькому — это попытка заново обратить взоры общества на тех, кто на его дне? Ведь все повторилось — угнездившийся в России капитализм вновь породил те же проблемы, что и сто лет назад…

— «На дне» — пьеса сегодняшняя. Она всегда мне нравилась, несмотря на школьную оскомину. Для меня это пьеса о незнании людьми самих себя. Ты думаешь, что у тебя на дне одно, а там совсем другое, прямо противоположное тому, что ты думаешь… Если ставить эту историю в социальном смысле, тогда, по моему мнению, она не будет стоить ломаного гроша, мы возвратимся к глупому школьному вопросу: Лука и Сатин — антиподы или родственные души?

— А то, что премьера вашего спектакля прошла на совершенно маргинальных сценах — в интерьерах зала Гранд-отеля «Европа», а затем на сцене психиатрической больницы специализированного типа с интенсивным наблюдением в тюрьме «Кресты» — это социально заостренный концепт, осуществления которого вы планомерно добивались, или просто случайно выпавшие возможности?

— И то и другое. Контраст действительно любопытен.

— И как вы оцениваете реакцию зрителей? В отеле «Европа» это были депутаты ЗакСа, ожидали даже появления Матвиенко в качестве главного зрителя, а в «Крестах»…

— Нормально оцениваю. В «Крестах» были изголодавшиеся по любой информации, страждущие по определению и статусу люди, и реакция их была острее, открытее и тоньше. Но в результате и там и тут зал был в итоге побежден.

— Ваш спектакль начинается сценой, в которой Анна лежит абсолютно голой в цинковом корыте и ее моет мочалкой муж Клещ. Вы не опасались острой реакции со стороны заключенных в психиатрической больнице?

— Опасались. Действительно, сначала зрители все встали и смотрели, разинув рты и с особым интересом. Но через полторы минуты они уже видели только игру и спектакль.

— Он сделан в стиле очень острого натурализма, с кровью, болью, испражнениями, абсолютно голыми актерами обоих полов. Он шокирует, потрясает. Может быть, в этом есть что-то от вашей работы зубного хирурга, когда спасение больного происходит через грубое вмешательство в тело пациента, страдание и боль?

— Это опасная и неверная параллель. Медицина есть медицина, а искусство — это искусство. Оно не учит и не исцеляет в прямом смысле. Это скорее разминка души.

— Тогда выходит, что режиссер — это массажист?

— Остроумно. Да, скорее, это массаж души.

— Вы считаете себя продолжателем традиции школы Товстоногова в театре?

— Я стараюсь, чтобы театр был живым. Я стою на базовых академических позициях психологической школы русского театра.
 

После спектакля в «Крестах» врачи психиатрической больницы отметили положительные сдвиги в психике больных. У многих состояние улучшилось. Арттерапия подействовала. Теперь театр с этим спектаклем активно приглашают и в другие подобные заведения.

А что касается зрителей, посетивших премьеру в Гранд-отеле, то депутат Амосов и представитель губернатора в ЗакСе Бродский, например, признались, что после спектакля не могли спокойно спать — думы их одолевали.

Кстати, свою пьесу «На дне» Горький написал не где-нибудь, а именно в номере отеля «Европа», куда она через сто лет благополучно и вернулась.

В реализации этого театрального проекта Небольшого Драматического помогал известный в городе человек — Валерий Соколов, руководитель фонда «Ночлежка» и редактор газеты бомжей и маргиналов «На дне» (сейчас она называется «Путь домой»).

СПбГБУК "Театр-студия "Небольшой драматический театр"

на сайте использованы фотографии Михаила Павловского, Марии Павловой, Галы Сидаш, Тимура Тургунова, Павла Юринова, Елены Дуболазовой, Ирины Тимофеевой, Евгения Карпова.

Яндекс.Метрика